Дикий сын - Джек Карр

как манипулировать женщинами, чтобы затащить их в постель, работают столь же хорошо вне сферы сексуального принуждения. Эти методы помогали ему влиять на политиков мужского и женского пола и контролировать их в вопросах политики. Иногда он не мог поверить, насколько это было легко.

Он начал свою профессиональную лоббистскую карьеру во времена, когда табачная промышленность подвергалась атакам. Он усвоил, что старые методы — закидывать политиков деньгами, а затем угрожать поддержать их оппонентов на следующих выборах, если они не останутся на борту, — больше не работают так, как в пятидесятых, шестидесятых и семидесятых. Оппозиция организовалась и адаптировалась. Нужно было играть по-другому.

Не было закона против глупости. Если эти идиоты хотят курить и делать табачную индустрию ещё более прибыльной, кто такое правительство, чтобы их останавливать? Volenti non fit injuria. Согласному нет обиды. К тому же, правительству США нужны были эти налоговые доллары. Иначе как платить за государство всеобщего благоденствия с пелёнок до гроба?

Он успешно отсрочил судебное постановление 2006 года, обязывающее табачные компании рекламировать вредные последствия курения. Правительство принуждало частные компании, производящие легально доступный продукт, тратить их с трудом заработанную прибыль на подрыв собственного бизнеса. Он затянул их апелляциями на десять лет. Тот факт, что продукт, который он защищал, убивал более 480 000 его сограждан ежегодно, ничуть не беспокоил Пайна. Это была свободная страна. И представьте себе расходы на здравоохранение, если бы эти полмиллиона человек в год выживали. Стране пришлось бы заботиться о них ещё дольше. Одним из главных его выводов из курса философии в колледже в Бостоне были слова французского биолога Жана Ростана: Убей одного — и ты убийца. Убей миллионы — и ты завоеватель. Убей их всех — и ты бог.

Пайн думал о том, как им повезло, что СМИ были так сосредоточены на так называемой опиоидной эпидемии. Пока генеральные прокуроры нескольких штатов и их истцы отвлекались на всего лишь семьдесят тысяч смертей от опиоидов в год, табак мог оправиться от ударов, полученных в девяностых. Что его компания убивала американцев с темпом, эквивалентным теракту 11 сентября каждые три дня, ничуть не трогало Пайна. Пока вице-президент Граймс сражался за свою страну, Пайн сражался за то, чтобы табак оставался аддиктивным и прибыльным.

Его успех в борьбе с неконституционными указами правительства привлёк внимание зарождающейся индустрии вейпинга, и Пайну предложили прибыльные опционы на акции за разработку стратегии противодействия надвигающимся федеральным регуляциям от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов и негативной реакции со стороны групп «добрячков», таких как Американская академия педиатрии, Кампания за детей, свободных от табака, и Американское онкологическое общество. Крупные табачные компании приобрели контрольные пакеты акций ведущих вейп-компаний на раннем этапе, вливая в них капитал для роста. Они осознали, что маленькие электронные устройства с ароматизированной жидкостью со вкусом конфет были воротами к их табачным продуктам и возможностью кооптировать следующее поколение клиентов.

Пайну удавалось сдерживать регулирование и санкционированную правительством проверку воздействия вейпинга на здоровье так долго, как он мог, под лавиной всё более разрушительных доказательств. Он был вовлечён в лоббирование в Вашингтоне достаточно долго, чтобы знать, когда пора покидать корабль. Надпись была на стене. Многомиллиардную индустрию электронных сигарет собирались зарегулировать до полного подчинения. Пайн взял свои деньги и сбежал на ещё более отвратительное занятие: политического оперативника.

Хотя его зарплата от продажи сигарет и неожиданная прибыль от исполнения фондовых опционов в индустрии вейпинга поставили его в число тех, кого всё чаще называли «одним процентом», Пайн всё ещё оставался аутсайдером. Семьи, контролировавшие табачные и вейпинговые компании, имели дома, машины, самолёты, множественных бывших жён и художественные коллекции. Их имена красовались повсюду: от университетских кафедр до крыльев всемирно известных музеев. В обоих случаях Пайн снова почувствовал себя отстающим, наёмным стрелком, которого держат в довольстве объедками с королевского стола. Где бы они были без него, продирающегося сквозь мучительные медиатренировки, дачу показаний под присягой и заседания в Конгрессе на уровне штатов и федеральном?

Он думал, что новая, более модная компания по выпуску электронных сигарет откроет ему двери в клубы и вечеринки, к которым он стремился с юности. Оказалось, что ворота в королевство охранялись всё той же старой сетью старых друзей, которая преследовала его всю жизнь. Им просто нужно было, чтобы он сотворил с вейпингом то же волшебство, что и с табаком, а затем ушёл домой. Обнаружив, что одних денег недостаточно, чтобы открыть заветную дверь, Пайн подал уведомление об уходе и реализовал свои опционы. Уходя, он слил внутреннюю служебную записку о рекламных практиках компании и независимое медицинское исследование, которое должно было показать пользу вейпинга как альтернативы обычному курению. Маркетинговая записка чётко описывала продвижение конфетных ароматизаторов через маркетинговые кампании в соцсетях, нацеленные на детей. Медицинское исследование предупреждало, что, поскольку жидкость для вейпа содержит липоидные компоненты и токсины, при нагревании они вызывают острую химическую ингаляционную травму лёгких, или, как заявил федеральный законодатель, чья дочь умерла на вечеринке в колледже после вейпинга с друзьями: «Это отравляет и убивает наших детей изнутри. Это убийство».

Пайн выскочил как раз вовремя, оставив тех, кто был в компании, переставлять шезлонги на палубе «Титаника», идущего ко дну. Его записка и медицинское исследование, слитые нью-йоркским регулирующим органам и продюсеру 60 минут, наряду с исследованием Медицинского журнала Новой Англии о лёгочных травмах, вызванных вейпингом, гарантировали, что опиоидный кризис быстро сменится возмущением против осаждённых вейпинговых компаний. Что бы ни говорили об опиоидах, они, по крайней мере, никогда не разрабатывали брендинговую стратегию по подсаживанию детей на свою продукцию. Они специально нацеливали свои смертоносные рецептурные препараты на взрослых.

Реджинальд Пайн вырос в одной из худших форм бедности: ребёнком из рабочей семьи в море богатства. Даже в детстве он настаивал, чтобы его называли Реджинальд. Когда одноклассники поняли, насколько он щепетилен, они начали дразнить его, наградив прозвищем «Реджи-бой», которое он ненавидел. Его отец был пожарным, пока разрушительная травма почти не убила его. После несчастного случая Пайны продолжали жить в анклаве Нью-Йорка, который превратился в эксклюзивный, хотя и через границу в соседнем Коннектикуте. Мать совмещала свою мизерную зарплату в регистратуре той самой подготовительной школы, где учился Реджинальд, с пособием по инвалидности мужа, чтобы сводить концы с концами. Её должность в школе давала скидку на обучение, достаточную для того, чтобы Реджинальд учился с детьми из состоятельных семей; Пайны хотели лучшего для своего единственного сына.

Реджинальд наблюдал, как матери его друзей уносятся играть в теннис после того,