Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Обыскивать было нечего, и это, кажется, их слегка озадачило. Прошлись по бокам, по бёдрам — и остановились на левой голени. Ножны.

Кто-то дёрнул застёжку. Не понял. Дёрнул ещё раз. Потом просто сорвал вместе со стропом.

Секунда тишины.

Потом короткий свист сквозь зубы — тот же, что был у крайнего слева, — и все разом заговорили.

Я лежал щекой в гальке и слушал, как за моей спиной семь взрослых мужиков обсуждают нож.

Кто-то вытащил его из ножен, потому что раздался чистый металлический звук, которого тут явно не ждали. Потом короткое шипение и ругательство — очень интернациональное по интонации, ни на одном языке мира не спутаешь. Порезался.

Я усмехнулся, не поднимая головы. Полусеррейтор. Все режутся.

Меня подняли на колени и развернули.

И вот тут я начал работать.

Первое правило: не смотри на оружие. Это противоестественно — глаза сами лезут на ствол или на лезвие, потому что оттуда идёт смерть. И это ошибка, потому что смерть идёт не оттуда.

Однажды на блокпосту в чужом порту я полторы минуты, как дурак, смотрел в ствол — а решал всё мужик, который сидел сбоку на ящике и ничего не держал.

Так что на берегу неизвестного острова, стоя на коленях со связанными руками, я не смотрел на древки.

Я смотрел, чьи жесты копируют.

И ошибся.

Здоровый крикун, лет тридцати, с обгоревшими плечами, орал больше всех, тыкал в мою сторону обломанным древком, и никто ему не возражал. Он стоял ближе всех к мальчишке. Он единственный на меня замахнулся.

Я развернул к нему корпус, опустил взгляд и перестал двигаться — вся процедура, как учили.

Он от этого раздулся вдвое. Заорал громче, обошёл меня кругом и заорал ещё раз, уже для всех, и я секунд десять честно думал, что сейчас договорюсь.

А потом посмотрел, куда смотрит он сам.

Он смотрел на воду.

Там, у самого уреза, чуть в стороне ото всех, сидел на корточках старик. Лет за шестьдесят, сухой, седой, с плоским обветренным лицом. За всё это время он не сказал ни слова и ни разу не поднял головы.

Крикун замахнулся, чтобы меня приложить, — и старик поднял два пальца. Просто поднял, не глядя. Рука с древком остановилась в воздухе.

Значит, ты, дед. А я минуту потратил на громкого.

Я развернулся к нему корпусом, опустил взгляд и перестал двигаться.

Он смотрел на меня очень долго.

И вот тогда я его тоже разглядел: и то, как он держит спину, и обломанные до мяса ногти, и старый шрам через ключицу. И понял, что мне повезло, потому что это лицо было неглупое.

А ещё я разглядел молодого.

Того, что взял меня сзади.

Он стоял чуть позади старика, левее, и единственный из всех на меня не пялился. Он смотрел на мои руки, на мои ноги и на то, как я перенёс вес, когда меня разворачивали. То есть смотрел ровно туда, куда смотрел бы я.

Лет двадцати двух. Невысокий, плотный, плечи как у гребца — а гребцов ни с кем не спутаешь, у них плечи посажены по-своему. И спустился он ко мне с обрыва, который я объявил непроходимым.

Тебя, парень, я запомню.

Я и запомнил. Про себя я его так и назвал — Обрыв.

Их было слишком много для одной мысли, поэтому я раздал позывные по функции.

Старик — Старший. Молодой с обрыва — Обрыв. Здоровый крикун — Ор. Тот, что порезался ножом, — Порез. Двое одинаковых, явно братья, — Первый и Второй. Седьмой, которого я так и не разглядел толком, — Тень.

Через полчаса в голове у тебя уже не «какие-то шестеро местных», а группа с ролями, и видно, кто у кого спрашивает разрешения и кто с кем не разговаривает.

К мальчишке подошли трое.

Я развернулся, насколько позволяла верёвка.

Они присели вокруг него. Кто-то потрогал лоб. Кто-то попробовал приподнять за плечи. Ор сказал что-то громкое и злое, и я увидел, как Порез — с моим ножом, что характерно, — потянулся к шине.

Он собирался её снять.

Естественно, собирался. Я бы тоже. На ноге у своего мальчишки чужой человек намотал непонятную дрянь и стянул чем-то — первое, что делает нормальный человек, это срывает.

— Стой! — заорал я. — Стой! Не трогай!

Меня, разумеется, никто не понял. Меня даже, по-моему, никто не услышал как речь.

Ор развернулся и с удовольствием врезал мне древком поперёк спины.

По ожогу.

Я не буду описывать, что это такое. Скажу только, что я упал лицом в гальку и минуты полторы был не здесь.

Когда я вернулся, шину уже снимали.

Я поднялся на колени. Это заняло время: со связанными за спиной руками поднимаешься перекатом через плечо, а плечо было сожжено.

Не кричи. Крик — это шум. Им не нужен шум, им нужна причина.

Тактическая медицина, второй курс, инструктор — фамилию не назову, но человек был золотой. У него была присказка: «Вы будете работать с людьми, которые вам не верят. Не объясняйте. Показывайте последствие». Показывайте последствие.

Я на коленях доковылял до мальчишки — три шага, меня никто не остановил, только Обрыв шагнул следом. Опустился рядом. Кивком показал на бедро, на повязку, которую они уже наполовину распустили.

И стал ждать.

Секунд через десять из-под скрученной тряпки выступила кровь.

Тёмная. Ровным током. Ползла по коже вниз, и в тени было отлично видно, как она идёт. Все замолчали.

Я подождал ещё немного, чтобы дошло, а потом наклонился и показал головой — затянуть. Головой, потому что руки были за спиной.

Порез посмотрел на Старшего. Старший чуть повёл подбородком.

Порез затянул. Кровь остановилась.

Я подождал и снова кивнул — ослабь.

Он ослабил, уже сам, без разрешения. Кровь пошла.

Затянуть. Остановилась. Ослабить. Пошла.