Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Вот это и есть язык. Никакого словаря не надо. Двадцать секунд — и семь человек, которых от меня отделяли непонятно какие тысячи лет, поняли ровно то, что я хотел сказать: эта штука на его ноге держит в нём кровь, и если её снять, он умрёт. Старший встал.

Подошёл. Присел рядом на корточки, посмотрел на повязку. Потом на шину. Потом на меня.

Потом протянул руку и коснулся моего плеча — там, где кожа была содрана до мяса, — и убрал палец, и посмотрел на кровь на пальце.

Сказал что-то короткое.

И вот здесь произошло первое.

Слово вошло с опозданием.

Сначала я услышал звук. Два слога, чужие, ничего не значащие: ку́ннис. Услышал и ничего не почувствовал.

А потом — примерно через удар сердца — звук внутри меня развернулся.

Не перевёлся. Переводить было нечем и не с чего, у меня в голове нет их словаря и взяться ему неоткуда. Смысл просто пришёл. Отдельно от звука, с задержкой, как эхо, которое возвращается не тем же звуком, а другим.

Чужак.

Куннис. Тот, у кого нет дома. Он сказал это не мне и не про меня — он сказал это остальным, как говорят о найденной вещи, которую надо куда-то деть. Меня повело.

Я стоял на коленях, связанный, обожжённый, обезвоженный, и меня накрыло третий раз за это утро — но не паникой. Хуже. Очень тихим, очень холодным пониманием, что происходящее лезет уже не только вокруг меня, но и внутрь.

Пустое небо было снаружи. Линия прибоя была снаружи. Обсидиан я держал в руке — это была вещь, вещь можно потрогать.

А это было в голове.

Я закрыл глаза и очень медленно посчитал до десяти.

Гуляев мне на это ничего не говорил. У Гуляева на этот случай инструкции не было.

Носилки они сделали сами, и сделали хорошо.

Два древка, между ними — плащ из козьей шкуры, продетый и подвёрнутый. Быстро, без обсуждения, руками, которые делали это не в первый раз. Значит, здесь регулярно кого-то таскают.

Мальчишку переложили вчетвером, и я поймал себя на том, что дёрнулся помочь и чуть не завалился.

Меня подняли на ноги, накинули на шею петлю и повели.

Голого. По раскалённым камням. Босиком.

Ходить босиком по этому камню, как выяснилось, можно. Просто очень больно, и через двести метров ты уже не думаешь ни о чём, кроме следующего шага, а через километр перестаёшь думать и о нём.

Я всё равно работал.

Считал пары шагов — старая привычка, счёт пар, потому что так проще держать в уме: одна пара примерно полтора метра, сто пар — сто пятьдесят.

Считал повороты и брал азимут по солнцу.

Смотрел, куда легли тени, где начинается тропа, где она сходит с камня на землю, где сбита трава.

Восемьсот двадцать пар от берега до седловины, подъём, крутизна градусов двадцать пять, тропа козья, набитая, старая, идёт серпантином — значит, ходят с грузом.

На седловине я поднял голову и увидел остров целиком. И встал.

Меня дёрнули за верёвку, но я успел.

Море было со всех сторон.

Со всех. Слева, справа, впереди за грядой и позади, откуда мы пришли. Клочок земли, два каменных гребня, пологая долина между ними, террасы на южном склоне, полоса зелёного вдоль распадка. Километров шесть в длину, три в ширину, я прикинул по горизонту. Может, меньше.

Вдалеке на северо-западе из воды поднимался другой остров, большой, с горой. За ним ещё один, маленький, плоский. И всё.

Ни дороги. Ни столба. Ни крыши из железа, ни белого домика с синими ставнями, ни ветряка, ни антенны, ни судна на горизонте.

Я стоял на седловине с петлёй на шее и очень спокойно думал: некуда.

Не «трудно уйти». Некуда. Ты на камне в море, у тебя нет лодки, ты не знаешь ветров, ты не умеешь тут ничего.

Меня дёрнули, и я пошёл дальше.

Поселение я услышал раньше, чем увидел.

Козы. Много коз, где-то близко и внизу. Детский крик. Стук — сухой, размеренный, деревом по камню, кто-то что-то толок.

Потом ударил запах.

Дым — не такой, как от костра на пляже, а густой, жирный, с копотью. Навоз. Кислое молоко. Пот. И поверх всего — сушёная рыба, старая, лежалая, вязкий сладковатый душок, от которого у обезвоженного человека немедленно сводит челюсти.

Мы вышли из-за плеча склона, и я увидел дома.

Их было полсотни, серых, плоскокрыших, налепленных по террасам склона в несколько уровней.

Я шёл с петлёй на шее и смотрел не на людей.

Потому что снаружи это выглядело хаотично, как деревня, а изнутри всё оказалось спланированным.

Дома по внешнему кругу стояли вплотную, задними стенами наружу, и в этих стенах не было ни одного проёма. Ни двери, ни окна. Сплошной каменный обвод по всему периметру, и внутрь ведут два прохода: тот, в который завели нас, и второй, наверху, к которому уходила тропа.

Никто эту стену не строил. Она получилась сама, из того, что дома лепились друг к другу, как соты. Но она была.

«Обвод и двое ворот», — сказал во мне кто-то, кого я не звал. — Двое ворот — это вдвое больше, чем нужно.

Я эту мысль отогнал. Не время.

А потом увидел канавки — и вот тут я по-настоящему остановился, и меня опять дёрнули.

По улицам, вдоль стен, шли жёлобы. Вырубленные в скале, где скала, и сложенные из плиток, где земля, местами перекрытые сверху плоскими сланцевыми пластинами. Они шли с верхнего уровня вниз, ныряли под стены домов, обходили пороги и сливались в один, побольше.

Я стоял и смотрел на это с открытым ртом.

Тут не было ни одного гвоздя. Ни одного куска металла в постройке. Ни колеса, ни печной трубы. А водоотвод — был. Продуманный, с уклоном, с перекрытием,