Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Собирают воду, — решил я. — Умные. Дождь с крыш в жёлоб, жёлоб в цистерну, цистерна где-то внизу.

Я проследил взглядом главный жёлоб.

Он шёл вниз, к нижнему краю поселения, выходил за обвод и заканчивался открытой канавой, уводящей воду в распадок.

Наружу.

Всю воду. За пределы. В камни.

Люди, которые строят сложную систему, чтобы избавиться от воды, на острове, где — я готов был поставить что угодно — воды не хватает.

Я смотрел на это и не понимал, и меня дёрнули за верёвку раньше, чем я успел додумать до конца.

Двор был утоптан до состояния камня.

Посередине — большая плита с выемкой, у неё на коленях две женщины толкли зерно, и это они стучали. По краям — глиняные сосуды в человеческий рост, вкопанные в землю по плечи. Козы: штук пятнадцать, прямо тут, между людьми, и никого это не смущало. Мухи. Мух было столько, что они садились на глаза.

Дети сбежались первыми — босые, чумазые по колено, с любопытными наглыми мордами. Один, лет пяти, подошёл почти вплотную и потрогал меня пальцем за бедро, проверяя, настоящий ли, и получил от матери подзатыльник.

Взрослые собирались медленнее и молча.

Меня подвели к столбу у стены — вкопанное бревно с зарубкой, гладко вытертое, — и привязали. Не грубо. Обыденно, как привязывают козу. Столб был для этого и предназначен.

Носилки поставили посреди двора.

И тогда через двор побежала девушка.

Она была лет двадцати, худая, тёмная, в тканой рубахе до колен, и бежала так, как бегут, когда уже всё знают, но ещё надеются.

Упала на колени возле носилок. Схватила мальчишку за лицо обеими руками. И закричала.

Я такого крика не слышал давно и не хотел бы слышать больше. В нём не было слов. Он был на одной ноте, долгий, и он длился, пока у неё не кончился воздух.

Потом она вцепилась в мальчишку и начала повторять одно и то же:

— Ниссо. Ниссо. Ниссо.

Так я узнал его имя.

Она гладила его по щекам, по волосам, по груди, и вдруг руки её наткнулись на повязку.

Она замерла.

Я видел, как она смотрит на бедро. Как переводит взгляд на шину. Как трогает пальцем щепу, потом верёвку, потом узел.

Я видел ровно тот момент, когда она поняла: это сделал человек. Кто-то это сделал руками, с умыслом, недавно.

Она подняла голову и стала искать глазами. Нашла.

И вот тут я в первый раз увидел её лицо целиком.

Она смотрела на меня, и я готов был поклясться — если бы у неё в руках оказалось что-нибудь железное, я бы этот день не пережил.

Она поднялась. Медленно. И пошла ко мне через двор.

Толпа расступилась.

Она остановилась в двух шагах и что-то сказала. Тихо. Я не понял, но интонацию понимает даже собака.

Голый связанный мужик у столба. Кровь на нём — не его. Мальчишка, которого принесли с берега умирающим. У этого мужика нашли неизвестный никому нож, которым уже успел порезаться взрослый человек.

Я бы на её месте думал то же самое.

Я стоял и смотрел ей в глаза, и не отводил, и молчал.

Потому что оправдываться, когда тебя не понимают, — это самое бессмысленное занятие на свете. Все интонации оправдания в любом языке звучат одинаково и означают одно: виноват.

Она стояла и ждала.

Я молчал.

Тогда она развернулась, вернулась к брату и стала снова смотреть на шину.

И вот тут случилось то, чего я тогда не понял.

Она размотала верхний оборот верёвки. Не всю — только верхний, чтобы взять в пальцы кусок.

И стала его разглядывать.

Долго. Слишком долго. Крутила между пальцами, растирала волокно, посмотрела на просвет. Понюхала.

Потом обернулась и посмотрела на меня уже совершенно иначе — не с ненавистью, а с чем-то другим, гораздо более неприятным для меня, потому что я не мог его прочесть. Она хотела спросить.

И не могла — по той же причине, по которой я не мог ответить.

Мальчишку осматривала старуха.

Даже не старуха — женщина за пятьдесят, крепкая, с руками прачки и очень недобрым взглядом. Она пришла с полотняным свёртком, разложила его на земле, и я увидел пучки сухой травы, кусок жёлтого жира в раковине, костяную иглу и несколько чёрных пластин.

Знахарка. И, судя по тому, как перед ней расступились, — уважаемая.

Она осмотрела ногу. Потрогала. Понюхала рану — правильно, кстати, понюхала, это грамотно.

Потом положила ладонь мальчишке на грудь, подержала.

И сказала что-то, обращаясь не к девушке, а поверх её головы, к людям.

Второе слово вошло так же, как первое: с задержкой, само.

Мёртвый.

Не «умрёт». Не «плохо». О живом, дышащем мальчишке с прощупываемым пульсом — слово «мёртвый», тем тоном, каким говорят о деле решённом.

По двору прошёл гул. Женщина рядом с девушкой заголосила.

А знахарка потянулась к шине.

И вот тут Порез перехватил её руку.

Не грубо. Он даже не встал — сидел на корточках рядом, поймал её запястье и держал.

Потом сказал два слова и показал: на бедро, на повязку, на свои собственные пальцы, которые полчаса назад трижды затянули и трижды отпустили. Из семерых он был единственный, кто делал это руками, и объяснять ему было нечего.

Двое из тех, кто стоял с ним на берегу, кивнули.

Я выдохнул.

Рано выдохнул.

Потому что знахарка не стала спорить.

Она посмотрела на его пальцы, потом на повязку — и согласилась. Кивнула. Сказала что-то короткое и, судя по интонации, вполне уважительное.

А потом стала объяснять, и объясняла долго, обстоятельно, и по мере того