Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

А Черпак тем временем достал из корзины глиняный брусочек.

Взял у Спирали печать.

И вдавил. Спираль в кресте.

Он сделал это медленно — медленнее, чем всем остальным, — и держал брусочек так, чтобы всем было видно. Потом положил его не в корзину, а отдельно, на плоский камень у сосудов.

И сказал, глядя на меня, несколько фраз.

Двор слушал очень внимательно.

Я не понял ни слова.

Но я видел, как он показал: на брусочек. На ковш, из которого я пил. На носилки, где лежал перевязанный мальчишка. На корзину, откуда достали еду для его сестры. И снова на брусочек.

Я стоял и смотрел, как этот сухой спокойный человек кладёт на камень мою жизнь, разложенную на позиции. Вода — раз.

Лечение мальчишки — два. За которое, между прочим, платил я.

Еда — три.

Нож, который мне вернули, а не отобрали, — четыре. Никто ничего не отбирал. Мне его дали, при всех, из своих рук, и теперь это была не моя вещь, а его подарок.

Арифметику я понимал. Арифметика была на камне.

Двор начал расходиться.

Девушка сидела возле брата и смотрела на меня через весь двор, и в её взгляде было слишком много всего сразу.

Она поднялась, подошла и, не глядя мне в лицо, сунула в руки свёрнутый кусок ткани — грубой, серой, с обтрёпанным краем.

Развернулась и ушла обратно к брату.

Я стоял голый посреди чужого двора, с ножом в одной руке и тряпкой в другой.

За этот день меня чуть не зарезали, связали, били, приволокли на верёвке и напоили с ложечки, и ни одной секунды со мной не обошлись как с гостем.

Меня приняли. Как принимают приблудную скотину: определили на довольствие, поставили на учёт и записали на кого-то, кто за неё отвечает.

Оставалось выяснить, на кого именно.

Я посмотрел на плоский камень у сосудов, где отдельно от всех лежал мой персональный брусочек с оттиском спирали в кресте.

Он лежал там очень уверенно.

Как будто собирался лежать долго.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 3. Цена воды

Ночь я провёл в загоне.

Не в доме — дома мне никто не предложил, да я бы и не пошёл. Меня отвели в угол двора, где под навесом из жердей стояли козы, показали на утоптанную солому и ушли.

Козы отнеслись ко мне спокойнее, чем люди. Одна легла рядом и грела бок всю ночь, за что я ей до сих пор благодарен: к темноте похолодало сильнее, чем я мог представить, — днём под сорок, ночью, наверное, четырнадцать, и голому обожжённому мужику этого хватает с избытком. Я не спал.

Точнее — спал урывками, минут по двадцать, и каждый раз просыпался от одного и того же: от тишины. Двенадцать лет я засыпал под гул. Корабельный гул, гул вентиляции, гул города, гул холодильника в съёмной квартире. Тут не гудело ничего, и мозг каждые двадцать минут поднимал меня проверить, не оглох ли я.

В одну из этих двадцатиминуток мне приснился отбор — четвёртые сутки, ночь, вода, — и я проснулся с той же мыслью, с какой снялся тогда: если ты начал считать не гребки, а минуты до конца, ты уже не работаешь. Я тогда вышел на берег, сказал старшему, что снимаюсь, отработал год на гражданке и вернулся.

Больше я эту тему не трогаю. Здесь она мне ничем помочь не могла.

Так что большую часть ночи я работал.

Лежал на соломе, смотрел в дыры между жердями и слушал.

Полезная, между прочим, штука. Ночью посёлок звучит честнее, чем днём. Днём люди играют роли; ночью они кашляют, ходят до ветру, ругаются с жёнами и таскают то, что не хотят таскать при свете.

К рассвету я знал следующее.

Собак нет. Ни одной, за всю ночь ни единого лая, — а это очень много говорит о месте, где держат скот.

Кто-то дважды ходил вверх по тропе, к источнику. Оба раза двое, оба раза молча.

В доме на верхнем уровне, крупнее прочих, до глубокой ночи горел огонь и разговаривали.

В нижнем ряду ночью плакал ребёнок, и на него никто не вышел.

И ещё: в темноте кто-то приходил смотреть на меня.

Стоял метрах в семи, за углом соседнего дома, минут восемь. Не подходил. Не издавал ни звука. Просто стоял и смотрел.

Я не шевелился и дышал ровно, как спящий.

Когда он ушёл, я по звуку шага понял, кто это был.

Обрыв.

Ну здравствуй, парень. Значит, ты тоже не спишь.

Утро началось с того, что мне на спину плеснули холодным.

Я взвился так, что коза шарахнулась.

Надо мной стояла та самая знахарка, с плошкой в руках, и смотрела на меня с выражением женщины, которой поручили обработать паршивого барана.

В плошке был жир. Жёлтый, мутный, с плавающими в нём кусочками сухой травы, и пахло от него так, что глаза заслезились.

Она мотнула подбородком: повернись. Я повернулся.

Она мазала мне спину минут пять, и это было очень больно и очень хорошо, потому что сожжённая кожа за ночь стянулась, а теперь отпустила. Работала она грубо, но точно: обходила пузыри, не давила, там, где мясо, клала тонко.

Руки у неё были умелые. Знала она, судя по всему, не меньше моего — просто другое.

Я обернулся и попробовал показать: спасибо. Приложил ладонь к груди и кивнул.

Она посмотрела на меня и сказала три слова.

Я их не понял, но интонацию понял прекрасно, и смысл был примерно такой: «Не благодари, мне велели».

Потом плюнула в сторону, забрала плошку и ушла.

Я подумал, что нажил врага. Я не ошибся.