Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

осознававший неволю военнопленного, продолжал оставаться убеждённым нацистом, был уверен в возрождении своей страны, в скором развале союзнической коалиции. И эти вера, убеждённость и надежда придавали ему дополнительные силы.

До середины июня Баур написал восемь писем: три жене, два матери, по одному сестре, зятю и своему мюнхенскому адвокату Бюхнеру, которого просил осуществлять юридический надзор за недвижимой собственностью его семьи и иметь отношения с американскими оккупационными властями. Супруге и матери он дал наказ – в случае форсмажорных обстоятельств перебраться в их новый дом в Ампфинге, приобретённый в сорок втором году. Ни на одно из писем он не получил ответа и однажды, во время очередного прихода к нему капитана НКВД с каким-то новым опросным листом, спросил:

– Господин капитан, почему я не получаю ответов на мои письма родственникам? За месяц я их отправил восемь. Неужели так плохо работает почта союзников?

Капитан, бросив мрачный взгляд на Баура, нехотя ответил:

– Почта американцев не подчинена органам НКВД. Возможно, ваши родственники в настоящее время не проживают по указанным адресам. Но я постараюсь выяснить.

От Миша Баур узнал, что лагерная цензура очень строга, особенно в отношении офицерских писем.

– Недавно, господин группенфюрер, я узнал, подслушав разговор русских охранников, вот такую вещь: СС от рядового до генерала цензурируются особым образом. Как я понял русских, в этих письмах советская секретная полиция ищет какие-то тайные знаки на волю, к скрывшимся от союзников высшим руководителям СС и СД, а также зашифрованную развединформацию.

– Какую информацию, Миш? – в раздражении бросил Баур. – Какие тайные знаки, каким руководителям СС? Русские ведь не полные идиоты, Германия в руинах. Гиммлер, я слышал, в плену у американцев, Генрих Мюллер мёртв, Раттенхубер в плену, про Кальтербруннера ничего не известно. Все остальные высшие чины СС и СД не лидеры. Они, дорогой мой Миш, либо простые солдаты, вроде оберстгруппенфюрера Шнайдера и группенфюрера Зеппа Дитриха, либо простые исполнители воли вождей, вроде группенфюрера Вольфа.

Баур разгорячился, почувствовал себя крайне уставшим и, удручённый этим разговором, тяжело откинулся на подушку. Он впервые за месяц плена не на шутку разозлился на русских. Ни гуманное обращение, ни лечение и питание он не желал принимать в расчёт. Ненависть к русским, зарождавшаяся в его сознании, ещё не была оформлена, пока мотивировалась лишь обидой за ограничение его прав на переписку. У него имелся небольшой опыт общения с русскими за всю его карьеру. В годы Первой мировой войны он практически их не видел, находясь всё время на Западном фронте. Работая в Люфтганзе и иногда летая в Кёнигсберг, он встречал там русских гражданских лётчиков и, как его предупреждали, агентов ОГПУ-НКВД. Как правило, знакомство с ними ограничивалось приветствиями и редким совместным распитием кружки-другой пива в буфете аэропорта. В тридцать втором году он летал с Мильхом через Москву в Липецк, где по соглашению между СССР и Германией в секретном учебном центре втайне от Великобритании, Франции и США готовили немецких пилотов для будущих германских военно-воздушных сил. Затем тот самый полёт тридцать девятого года с рейхсминистром иностранных дел Риббентропом в Москву, встреча со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым, триумфальное возвращение в Берлин с подписанным Пактом о ненападении. Из всех этих фрагментарных контактов с русскими Бауру не удалось сформировать собственное представление об этой загадочной нации. Русских писателей он так и не осилил, как ни старалась Доррис убедить его прочитать хотя бы что-то у Льва Толстого и Достоевского. Музыку Чайковского и Рахманинова он не понимал, равно как и музыку Шуберта, Бетховена и Вагнера. Балет он вообще не любил.

Те крохи информации, почерпнутые о русских, выстраивались в следующий нестройный набор его мнений, впечатлений и умозаключений: русские представляли собой сонм необразованных и некультурных людей, всегда плохо и безвкусно одетых, от которых пахло потом и нестиранным бельём; они жадно, без разбору и в больших количествах поедали пищу, особенно много ели хлеба, даже с картофелем и кашами; много пили спиртного, причем в совершенно диких вариантах – начинали с водки, затем, если подворачивалась такая возможность, пили коньяк, запивая шампанским или сухими винами, десертные вина, ликёр, наикрепчайший самогон, пиво и всё иное, что попадалось им в руки; они отличались самоуверенностью, чванливостью, любили похвастаться, поспорить, поёрничать и понасмехаться; верить им, как правило, было нельзя, они не держали слово, хитрили, обманывали, изворачивались.

Пытаясь сопоставлять эту информацию с жестокими фактами войны, он не мог найти для себя верных ответов о причинах сокрушительного поражения рейха от этого народа. Русские явно ненавидели своего диктатора Сталина и коммунистический режим, измордовавших миллионы людей голодом, нищетой, повальными репрессиями. В Германии немцев-врагов рейха не уничтожали массовым порядком. Коммунисты, социал-демократы и прочие оппозиционеры, попавшие в концлагеря, с началом войны отправлялись в армию и на фронт для перевоспитания и отлично сражались за фюрера и германский народ. Сталин же умудрился расстрелять и сгноить в лагерях цвет Красной армии, Военно-воздушных сил и Военно-морского флота, военно-промышленного комплекса, науки. Он истребил лучших управленцев, дипломатов, разведчиков. Как же после всего этого, недоумевал Баур, Советы выстояли, а затем собрались, перестроились, накопили стратегические резервы, в кратчайшие сроки подготовили новый командный состав, восстановили промышленный потенциал и, постепенно опередив Германию по производству самолётов, танков, артиллерийских орудий и миномётов, боеприпасов, одев, обув, накормив десятимиллионную армию, перемололи в своих дьявольских жерновах лучшие вооруженные силы мира? Нет, не пресловутая русская зима, которой так любили прикрываться бездарные генералы, тому причина. Но что тогда? Этот вопрос изматывал Баура, мучил по ночам, доводил его, спокойного, уравновешенного человека, до тяжёлого нервного срыва. И ещё эта проклятая почта! И эти невыносимые русские, захлёбывающиеся от радости за свою победу!

Только Миш, этот скромный и преданный солдат, удерживал его от медленного помешательства.

– Я так думаю, господин группенфюрер, всё вскоре стабилизируется, – спокойно рассуждал ординарец, пожёвывая горбушку вкусного чёрного хлеба. – Русские с союзниками пограбят Германию год-другой, как положено победителям, а затем успокоятся. Полагаю, что пленных они начнут возвращать домой ещё раньше, кому хочется кормить чужих, когда самим не хватает? Говорят, многих пленных солдат и офицеров, согласившихся сотрудничать с оккупационными властями и готовых пойти служить во вновь создаваемые полицию и органы муниципальной власти, уже выпускают. Я, по-моему, уже говорил вам об этом? Назначают хорошее денежное содержание, продовольственное и вещевое довольствие, помогают с жильём.

– И вы, Миш, верите этим бредням?

– Пока не знаю, господин группенфюрер. Вот когда увижу хоть одного из них, может быть, и поверю. Господин группенфюрер, а как союзники поделили Германию?

– Точно не знаю, Миш. Но, если верить данным нашей внешней