«Морская ведьма» - Алистер Маклин

Мы не знаем, кто он, да это и не важно. Мы только знаем, что этот человек, пожертвовавший собой, никогда бы не подумал о признании или благодарности и не придал им значения, если бы получил их. Неизвестный, безымянный, он навсегда остался символом духа «Сити оф Бенарес».

Золотые часы

Эти часы были предметом величайшей гордости нашего капитана. Массивные, не менее трех дюймов в диаметре, изготовленные из чистого золота, с красивой гравировкой в виде необычайно сложных каббалистических знаков и, наконец, пристегнутые к цепи, размеры которой могут показаться невероятными, если не увидеть ее собственными глазами. Цепь, разумеется, тоже была золотая. Каждому, кто опрометчиво позволял себе усомниться в этом, холодно предлагалось лично удостовериться в наличии клейма на каждом звене.

Вдобавок к вышеупомянутым достоинствам часы, по словам нашего капитана, были полностью водонепроницаемыми. Мы неоднократно убеждали его подтвердить эти слова практическим образом, погрузив предмет спора в тазик с водой, но каждый раз капитан с оскорбленным видом отвечал, что, если мы не верим ему, он не станет опускаться до того, чтобы доказывать нам что-то. Из этого мы заключили, что капитан, как и мы, сомневается в способности своих часов противостоять разрушительному воздействию воды. Понятно, что для него это действительно был очень, очень больной вопрос и что он искренне хотел бы доказать свою правоту, но ему недоставало смелости подвергнуть свое сокровище рискованному испытанию.

Дабы уберечь часы от любопытных глаз черни, капитан прятал их в запертый футляр, который лежал под замком в ящике стола в капитанской каюте.

Но в этот день они покоились в кармане жилета, тогда как цепь, казалось, охватывала капитана в области максимальной окружности. Жилеты у «белых» – предмет одежды весьма необычный, и на корабле ходили злонамеренные слухи о том, что наш капитан пошил свой специально для того, чтобы помещать в него часы и соответствующие аксессуары. Так это или не так, но в тот жаркий июньский день он сошел на берег для встречи со своими агентами в Басре с добродушной улыбкой на лице и своим любимым хронометром, находящимся примерно в двух футах к югу от лица капитана.

По прошествии всего лишь двух часов капитанский катер вернулся, проложив путь между груженными финиками лихтерами, которые буквально окружили наше судно, стоящее посередине реки. Добродушного выражения на капитанском лице как не бывало. Это же относилось и к часам, и наше основанное на дедуктивном методе предположение о том, что второе обстоятельство объясняет первое, оказалось верным. Вспотевший, с раскрасневшимся лицом, капитан поднялся с нашей помощью на борт. Мы терпеливо ждали.

Поначалу гнев мешал ему изъясняться, и он только издавал нечленораздельные звуки, что при наличии явно выраженных признаков повышенного кровяного давления вызвало у нас опасение – не хватит ли капитана апоплексический удар. К счастью для себя, он обрел наконец дар речи, что позволило в значительной степени стравить переполнявшие его эмоции. Он был зол и вдобавок выражался языком, который шокировал нас, но, надо признать, у него были на то все основания.

После встречи с агентами капитан, по его словам, преспокойно возвращался на корабль в самом миролюбивом настроении и без злобы в сердце в отношении кого-либо, но при этом не забывая о мерах предосторожности для сохранности бумажника и часов в толпе базарного сброда. Миновав беспокойный район и посчитав, что находится в безопасности, он позволил себе расслабиться. У входа в доки капитану пришлось проталкиваться через группу арабских моряков, которых он по своему достойному сожаления невежеству посчитал людьми чести, такими же, как он сам. (В этом месте повествования в его голосе прозвучала нотка горечи.) Внезапно кто-то с силой толкнул его в спину, а когда он обернулся, чтобы заявить протест против столь нелюбезного поведения, то даже не почувствовал, как часы и цепь отдали швартовы. Проделано это было с быстротой и ловкостью, свидетельствующими о долгой и упорной практике, так что, уже собираясь лечь на прежний курс, он обнаружил, что часов нет.

В этот момент капитан снова потерял дар речи, и нам, наблюдавшим за ним испуганными глазами, отказ всех систем представлялся не только вероятным, но и неизбежным. Однако, овладев собой гигантским усилием воли, он продолжил рассказ. Не сумев опознать вора, который с похвальной осмотрительностью и проворством бесследно исчез с места преступления, капитан попытался задержать толкнувшего его человека, логично заподозрив в нем сообщника. Преследование растянулось на полмили и закончилось тем, что араб ускользнул от него на людной улице. Этим, как мы поняли, и объяснялся близкий к апоплексическому цвет лица капитана и обильное потоотделение.

Он снова заговорил междометиями, сбился на тему мщения, поочередно бормоча «мои часы» и «негодяи», причем первое произносилось с трогательным пафосом, а второе – которому предшествовал ряд в высшей степени описательных прилагательных – с необычайной прочувственностью.

По прошествии тридцати часов праведный гнев нашего капитана ничуть не уменьшился, хотя теперь он мог говорить как разумное существо, пусть и с особым упором на свои прискорбные злоключения предыдущего дня. На закате мы загрузили последний ящик фиников и рано утром, когда первая серая полоска над восточным горизонтом предрекла еще один знойный день, с облегчением покинули зловонный порт Басры.

Мы уже вышли в залив и шли курсом на юго-восток сквозь душную тропическую ночь, во тьме которой холодно поблескивали невообразимо далекие пятнышки звезд, рассыпанных по безлунному небу.

Наш капитан, чьи оскорбленные чувства, очевидно, лишили его благословенного утешения сном, только что поднялся на мостик и теперь расхаживал по нему, как леопард в клетке, рассказывая о том, какую страшную кару он обрушит на голову незаконного владельца часов, если, конечно, судьба предаст негодяя в его руки. Рулевой-ласкар, проявлявший особое усердие в присутствии капитана, старательно изучал компас, тогда как впередсмотрящий на носу то ли унесся мыслями в родную деревушку в далеком Бомбее, то ли обнаружил, что, в отличие от капитана, может уснуть даже на вахте.

Конечно, последнее было всего лишь чистой воды предположением, но, по всей видимости, не таким уж далеким от истины, потому что о дау[32], оказавшемся на нашем пути, он узнал только тогда, когда громкий треск, сопровождаемый еще более громкими яростными воплями, оповестил его о том, что наш стальной нос разнес злополучное дау в щепки.

– Только не говори, что мы раздавили еще одну из этих чертовых посудин, – устало простонал наш капитан (нужно отметить, что такого рода происшествие