Бездна и росток - Dee Wild

— Если честно, услышав слово «архитектор», я себе представила что-то грандиозное. Но жилые дома – это очень хорошо, — похвалила я его.

— Хоть и скучновато, — вставила Алиса.

— Скучновато? — Архитектор усмехнулся. — Зато честно. Никакого гигантизма. Проектируешь не памятник для себя, а чьё-то будущее утро. Чашку кофе на балконе, вид на лесопарк… Если попадёте в новые кварталы Ла Кахеты, обратите внимание на семиэтажки с угловыми балконами. — Мужчина наставительно поднял палец вверх. — Это мои.

— Обязательно, — пообещала я. — Когда будет подходящий случай.

Незнакомец невесело усмехнулся.

— А как вас зовут? — спросила Алиса. — Вы ведь так и не представились!

— Кое-кто решил, что мне лучше оставаться инкогнито, — пожал плечами мужчина. — Наверное, чтобы вы не сильно ко мне привыкли, потому что скоро мне придётся сойти.

— Это неправильно, — решительно заявила девочка. — Мы знаем, как зовут Оскара, а вас – нет.

Мужчина вопросительно покосился на меня, и я хмыкнула:

— Валяй. Хуже уже не будет.

— Меня зовут Леонардо, но можно просто Лео. Ты – Алиса. — Он указал большим пальцем через плечо. — Ну, а ты? — спросил он у меня.

— Лиза.

— На мать с дочкой вы вроде не похожи… Сёстры?

— Считай, что так.

— И куда держите путь?

— Воссоединяем семью, — уклончиво ответила я.

Добавить было нечего. У Алисы была призрачная надежда, а у меня – только Алиса. Единственная причина двигаться вперёд.

— Кто может быть ближе, чем семья? — согласно кивнул Лео. Помолчал, глядя на набегающую дорогу. — Особенно в столь тяжёлые часы… А ты чем занималась до всего этого? Кем работала?

«Сказать правду?» Я метнула взгляд на Алису в зеркале заднего вида. «Нет, это будет лишним».

— Последние несколько лет только и делала, что моталась между звёзд, — буркнула я, впиваясь взглядом в дорогу.

— Правда? — живо заинтересовалась девочка. — Это так здорово! Расскажи!

— Да ничего особенного, — замялась я. — Просто курьерская работа. Привези то, доставь это…

— Ничего особенного? — хмыкнул Лео. — Лао Цзы говорил: испытай один раз полёт, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь обречён тосковать о нём.

— Наверное, ко всему привыкаешь, — тихо сказала я.

— Я никогда ни на чём не летал, но я тебе не верю, — заметил он и иронично улыбнулся. — И ты сама себе не веришь. Просто, быть может, подзабыла. Чтобы это понять, вспомни момент полёта и прислушайся ко внутренним вибрациям.

Я хотела огрызнуться, отмахнуться, но слова застряли в горле. Он бил в самую незащищённую точку – в ту часть меня, которую я давно объявила мёртвой. А ведь ощущение падения – невесомости, замирания сердца в груди – было живо во мне, как будто я летала вчера. Стоило лишь на секунду отпустить память, и я снова чувствовала лёгкость в теле, слышала рёв атмосферы вокруг обшивки шаттла, видела, как далёкая звезда мерцает в чёрной бархатной тьме за иллюминатором. И чувствовала детскую, забытую радость.

Всё это было. Всё вместе – это и есть полёт… А теперь он был недостижим, как та самая звезда в иллюминаторе, и тоска по нему была единственным доказательством, что я ещё жива…

Небо за лобовым стеклом неумолимо светлело, отвоёвывая мир у ночи. Из кузова доносился грохот и заливистый смех – Алиса и Оскар носились по всему пространству, будто знали друг друга всю жизнь. Собака, фыркая, таскала за лапу потрёпанного плюшевого волка, а девочка, хохоча, пыталась отнять игрушку, хватая её за уши. Некогда тихая и замкнутая, Алиса раскрепостилась, забыв обо всех невзгодах.

На секунду меня пронзила вспышка чёрной, иррациональной злости. «Как она может? Как она смеет смеяться, когда он сидит и считает свои последние минуты, а я сжимаю руль, чувствуя, как с каждым метром приближается момент, когда мне придётся…» Я прикусила губу. Сдавливала её, пока не почувствовала вкус крови. «Нет. Нет! Я должна быть благодарна ей за этот хрупкий смех! Он – единственное, что ещё удерживает этот мир на краю пропасти…»

Лео первым нарушил тишину, голос его был ровным, медитативным.

— Знаешь, я всегда поздно вставал. Не мог заставить себя подняться пораньше. А потом весь день куда-то бежал сломя голову, суетился, ездил по объектам, чертил и исправлял, исправлял и чертил… Но у меня был вечер. Я ждал его, чтобы взобраться на одну из крыш и проводить Льва за горизонт. — Он немного помолчал, глядя на набегающую разделительную полосу, как на нечто успокаивающее – на бесконечное повторение. — Я обожал закаты. Иногда думал: вот он, единственный момент дня, когда я по-настоящему живу, а всё остальное – досадная суета.

Его слова звучали так, будто он уже смирился – а я ненавидела смирение. Я боялась его всей душой.

— И что, теперь, в конце, только это и осталось? — спросила я, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. — Перебирать в голове старые картинки?

Он ответил не сразу. Его пальцы медленно постукивали по колену, отбивая несуществующий ритм. Тик-так. Тик-так. Отсчёт времени.

— Вроде того, — наконец сказал он. — Они и есть самые ценные. Как пазл, который наконец сложился. А закат… — протянул Лео, представляя себе, наверное, заходящее солнце. — Линия горизонта – это разрез. Срез реальности, где видно землю, небо, границу между ними. А цвета – как указания по отделке: какими будут последние штрихи, когда день кончится… А ты стоишь, смотришь на это всё и понимаешь, что этот проект… он совершенен. И ты к нему не имеешь никакого отношения. Ты просто свидетель, и это… смиряет.

— Вся жизнь проносится перед глазами, — пробормотала я скорее себе, нежели ему, глядя на дорогу. Старая присказка, которая вдруг обрела вес и вкус могильной земли.

— Как бы ни печально было оглядываться назад… это всё равно прекрасно, — сказал Лео. — Словно закат. Я запомнил много закатов.

Я почувствовала, как во мне закипает странная, едкая злость. Не на него, а на ту тихую, обречённую ясность в его голосе. На это примирение. Мне хотелось трясти его за плечи, кричать: «Борись! Злись!» Потому что его покой был зеркалом, в котором отражалось моё собственное,