Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Они ничего ему не сказали.

Они подняли его — один за плечи, другой под колени — и понесли, стараясь не задеть шину, и один всю дорогу поддерживал ему сломанную ногу, чтобы не болталась.

Вот это было хуже всего.

Его не связали, не ударили, не бросили в лодку как мешок. Несли аккуратно. Придерживали ногу.

Тринадцатилетний пацан двенадцать километров смотрел в лицо человеку, который бережно держал ему сломанную голень, чтобы не тряслась, — и вёз его отдавать.

Ниссо рассказал мне это ровным голосом, глядя в потолок, и в конце сказал одну фразу, после которой я вышел из дома и долго стоял снаружи. Он сказал:

— Он не злой.

Акар поднялся на мыс через полчаса. Один.

Постоял у края, посмотрел вниз. Ничего не сказал.

Внизу, в Ниппе, наши грузили обратно мешки. Кто-то кричал. Детей уже увели наверх.

Я сидел на камне, весь в соли и в крови из ободранных ладоней, и смотрел на этого человека сбоку, и впервые за это время смотрел без злости.

Не с уважением. С чем-то другим, для чего у меня до сих пор нет слова.

Он тридцать лет считал по-настоящему тяжёлые вещи. Не «сколько зерна» — сколько людей и в какой графе. Каждый год. В одиночку, потому что обсуждать это не с кем: тому, кто внизу, не объяснишь, а таких, как он, на острове больше нет.

Он делал это тридцать лет и не сошёл с ума.

Я делал сильно меньше и уже дважды поймал себя на облегчении не в том месте.

А внизу к тому времени уже начала расти история.

Один из десяти, спускавшихся по расщелине, рассказывал остальным, что чужак вышел из воды с той стороны бухты, где выхода нет. Он это видел своими глазами и был совершенно прав: с берега щель не видна, и человек, вылезающий из-за варды в бухте, куда он не входил, выглядит именно так, как выглядит.

К вечеру в посёлке говорили, что Курса прошёл сквозь скалу.

Я узнал об этом дня через два и не стал поправлять.

Не потому, что мне льстило. Потому что человек, про которого думают, что он проходит сквозь скалу, получает лишние полсекунды на любом посту, а мне назавтра нужны были все полсекунды, какие удастся собрать.

Мы стояли молча.

Я сидел на камне, весь в соли и в крови из ободранных ладоней, и ждал, когда он спросит.

Он спросил.

Показал на догоревшую ямку и на море и сказал два слова.

— Успели увидеть?

Я кивнул.

И вот тогда мы оба повернулись к морю и стали смотреть.

Просто стояли и смотрели на запад, потому что делать было больше нечего. Солнце садилось.

Море было гладкое, как масло, — тот самый штиль, который приходит, когда северный ветер ложится окончательно, и по которому гружёная варда идёт как по столу.

Первый огонь вспыхнул, когда стемнело.

Далеко на западе, у горизонта.

Точка света. Четыре счёта, пауза, три.

Ровно так же, как месяц назад, когда я лежал тут один и считал. Я поднялся.

Второй загорелся севернее.

Километрах в десяти от первого, ближе.

Я стоял и смотрел, и у меня внутри было очень тихо и очень ясно, как бывает, когда всё уже решено.

Две.

Пленный сказал: две большие. Он показал два пальца, и я ему поверил, потому что пальцы не врут.

Третий вспыхнул на юго-западе. Ещё ближе.

Я стоял на макушке мыса Кунда в четырёх шагах от места, где час назад упал человек, и считал огни на чёрной воде, и досчитал до трёх и остановился. Рядом стоял Акар.

Он тоже считал. Я слышал, как он считает — вслух, шёпотом, на своём.

Три. Он замолчал.

Потом сказал очень тихо, и я разобрал:

— Их больше.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 18. Ночь перед морем

Утром я вышел на верхнюю улицу и увидел на восьмом посту человека, который накануне связывал детей.

Он стоял с копьём, которое ему дали обратно, и смотрел на море, и стоял он правильно — вполоборота, не на виду, как я неделю вбивал.

На одиннадцатом стоял второй из тех пятерых. На пятнадцатом — третий.

Ночью, пока я лез за Мерсо по расщелине, внизу в Ниппе началось то, что и должно было начаться: десять человек с копьями и пятеро без, а на гальке трое связанных детей и старик с разбитой головой.

Кинт держал своих полторы минуты. Он потом сказал мне честно: полторы минуты, и он не был уверен, что удержит. Акар вышел между.

И сказал одну фразу, которую Кинт мне перевёл вечером и которую я записал в память дословно:

— Завтра они нам нужны.

Всё.

Ни суда, ни наказания, ни даже упрёка. Пятеро мужчин, которые связали троих чужих детей и проломили голову старику, встали, отряхнулись и пошли грузить обратно мешки, которые сами и выгрузили.

Я сказал Акару в лицо утром, на верхней улице, глядя на восьмой пост, всё, что я про это думаю. Слов у меня хватило.

Он выслушал и ответил тремя фразами, и ответил спокойно.

Пятеро мужчин — это пятеро копий.

Судить будем после. Ты сам позавчера сказал — после.

Если начнём судить сегодня, завтра драться будет некому.

Я стоял и молчал, потому что мне было нечем крыть, а точнее — потому, что крыть было чем, но только словами, а слова у меня на этом языке кончались раньше, чем доводы.

Двое из тех пятерых на следующий день дрались так, что о них потом говорили.

А ещё я в