Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

загремело, и все шестеро развернулись туда одновременно — все, я специально считал, — и пошли к тому краю бухты, и Мерсо крикнул, и они встали полукругом.

Я вышел из воды у дальней стенки, за вардой, где меня закрывал её корпус.

Сорок метров до детей. По открытой гальке.

Я прошёл двадцать.

А потом сверху, с расщелины, закричали не так, и я понял, что не пойдёт.

Кинт вышел вперёд, и они начали говорить.

Вот этого я не предусмотрел.

Я исходил из того, что будет схватка: десять человек лезут вниз, шестеро внизу их встречают, всем не до того, что происходит на другом конце бухты.

А они стали разговаривать.

Потому что все они были свои. Кинт знал этих пятерых с рождения. Двое из них были ему роднёй.

Они стояли в двадцати шагах друг от друга — те, кто вчера сидел на одном собрании, — и кричали друг другу через гальку, и никто не бросался.

Что орали, я не слышал за прибоем.

Я лежал за корпусом варды, в двадцати метрах от детей, и понимал, что если сейчас вылезу — ко мне повернутся все.

И вот тогда я увидел второго старика.

Он был в воде. Метрах в двадцати от меня, у самой гряды, где камни выходят зубьями и между ними ходит накат.

Он держался за камень обеими руками, и над водой была одна голова.

Ему было шестьдесят четыре года, и он не умел плавать. Тут почти никто не умеет: тут не купаются, тут работают, а работать в воде на весь остров умеют человек десять.

Его сбили с гальки, когда он с копьём, которое я неделю назад сунул ему в руки, вышел один против шестерых, которых знал по именам. Копьё лежало на дне, я его видел, когда шёл через щель, и не понял тогда, чьё оно.

А он доплыл до гряды — если это можно назвать «доплыл» — зацепился и висел.

Сколько он там висел, я не знаю. Час, наверное.

Он меня увидел.

Он смотрел на меня поверх воды и не звал.

Он не звал, потому что позвать — это крикнуть, а крикнуть — значит показать шестерым, где я. Он был старый и всю жизнь сторожил, и он всё это сообразил быстрее, чем я успел испугаться.

Я лежал за бортом варды в двадцати метрах от него и в сорока — от детей.

Я посчитал.

Двадцать метров туда. Снять его с камня — он вцепился намертво, я это видел по костяшкам. Тащить обратно вдоль гряды человека, который не умеет плавать и который в воде вцепится в меня так же, как вцепился в камень.

Три минуты. Скорее четыре.

За эти четыре минуты кончится разговор наверху, и всё, ради чего я лез, кончится вместе с ним.

Считать тут было нечего. Ответ был известен до того, как я начал.

Я отвернулся и пошёл к детям.

Когда я обернулся в следующий раз, у гряды никого не было.

Спас Акар.

Он появился из расщелины следом за Кинтом, и он пришёл со своими — четверо, все из его дома.

Я его не звал. Я его вообще не рассматривал: я исходил из того, что он сидит наверху и что после вчерашнего ему до этой истории дела нет.

Он спустился, прошёл сквозь наших, вышел на середину — один, впереди всех, — и заговорил.

Он говорил недолго, и я не слышал ни слова.

Но я видел, как пятеро на него смотрели, и я это видел с сорока метров, и мне не нужен был перевод.

Он не уговаривал. Он не грозил.

Он спрашивал.

И, судя по тому, как они опускали головы, он спрашивал что-то вроде: с кем вы договорились? кто вам обещал? чьим словом?

Смотрите, что произошло.

Эти пятеро вышли ночью с двумя лодками, чтобы отдать детей заранее и выторговать своих.

То есть они вышли договариваться сами.

Двадцать лет на этом острове договаривался один человек. Один. Его отец до него. Вся система, все шестьдесят отданных, весь ужас и вся мерзость держались на том, что говорит с лодками один, и он же решает, кого вписать.

А эти пошли говорить сами.

И вот это, а не похищенные дети, было для него концом всего.

Не потому, что он злодей и цепляется за власть.

Потому что если каждый начнёт торговаться отдельно, торговаться будут все, и тогда остров развалится на пятьдесят дворов, и каждый двор будет откупаться соседом.

Я лежал мокрым за бортом варды в двадцати метрах от связанных детей и очень отчётливо считал то же самое, что считал он, — и получал тот же ответ.

Мерсо ушёл на четвёртой минуте разговора.

Я его вёл глазами всё это время, потому что он один из шестерых не смотрел на Акара.

Он смотрел вверх и вбок — туда, где над бухтой, за плечом обрыва, стоял мыс Кунда.

И когда все повернулись к Акару, он сделал три шага назад, потом ещё три, а потом развернулся и пошёл — быстро, не бегом, вдоль стенки, к началу расщелины. Никто не заметил.

Я поднялся и пошёл за детьми.

Дальше было быстро.

Я дошёл до плиты за девять секунд — считал, потому что всегда считаю, — и первое, что увидел, было лицо Ниссо.

Он меня узнал и открыл рот, и я успел зажать.

Он был связан по рукам. Ноги не связали — зачем.

Мелкие были связаны оба и оба ревели тихо, в тряпку, а девочка лет девяти держала шестилетнего за плечо.

Я разрезал верёвки в четыре движения.

Показал: тихо. Показал: туда — вдоль дальней стенки, под скалой, там, где тень и где корпус варды закрывает