Покаяние - Кристин Коваль

простить их, это лицо, этого ребенка. Мать должна любить свою дочь, но Энджи до дрожи злится на Нору и не знает, сможет ли сдержать эту ярость при личной встрече. Ярость, которая может окраситься ненавистью.

На лице у Дэвида, кажется, мелькает боль, и ей хотелось бы потянуться и обнять его или чтобы он потянулся к ней и обнял, но ни один из них не делает шага навстречу другому.

– Из вас двоих ты взрослая, – говорит он. – Ты должна быть готова. Ты должна поддержать дочь.

– Жертва не она, – говорит Энджи. – Никто не обязан ее поддерживать.

Это звучит жестоко, она и сама это слышит, но бросить Дэвиду в лицо часть своей боли приятно. Она забирается в минивэн и осторожно задвигает дверь, кладя на время конец разговору, который они заводили уже трижды. Кто-то действительно должен поддержать Нору, но Энджи будто запуталась в абсурдном парадоксе: как ей продолжать любить Нору, не предав при этом Нико? Она, не глядя больше на Дэвида, уезжает.

Может, это и правда; может, она действительно плохая мать и всегда такой была. Дэвид навещает Нору при каждой возможности, ездит по три часа туда и обратно и не жалуется. Возит ей вещи, не только одежду, но и сладости, чипсы, мягкие игрушки, хотя ему не разрешают ничего ей передавать, как бы он ни упрашивал, и он может только купить ей что-нибудь из торговых автоматов. Нора так и не заговорила, но Дэвид рассказывает ей о сериалах или о том, что видел в лесах на работе. А о чем будет рассказывать Энджи? Ей что, сказать: «Привет, Нора, ты наказана за то, что застрелила брата»? Или, к примеру: «Привет, Нора, мы только с похорон твоего брата, которого ты убила, отличное было отпевание»? Или сказать правду: «Я никогда тебя не прощу». То, что руководства по родительству не существует, Энджи уже знает – это стало ясно, когда она, узнав, что умственные способности ее сына со временем станут еще хуже, чем у пожилой женщины с болезнью Альцгеймера, поняла, что ей придется ухаживать за сыном так же, как она сейчас ухаживает за матерью, но для таких случаев руководства уж точно нет. А если бы и было, то Энджи, очевидно, нарушила все его предписания. В противном случае Нора бы не совершила того, что совершила. Это она, Энджи, каким-то образом спровоцировала превращение Норы в чудовище. Может, она сама и есть чудовище.

Проще навестить Ливию. Если Энджи сделает или скажет что-то не то, мать все забудет прежде, чем Энджи уедет.

Дорога змеей ползет по долине и выползает из каньона, затем идет вверх, к Уэрингу в округе Меса. Скрученные сосны и ели уступают место тополям, затем – жестким кустарникам, и Энджи прибавляет громкость радио и сосредоточивается на пейзажах. Со временем осенняя рыжина потускнеет и листья пожухнут и упадут на землю, чтобы потом скрыться под белым одеялом, но сейчас тополя все еще покрыты листвой, а ягоды черемухи все еще бордового цвета. Минивэн плохо справляется с поворотами, и Энджи легко может оказаться в реке Сан-Морено, но подается вперед и не отпускает педаль газа. Громкая музыка заглушает гневный голос в ее голове, и она подпевает, выкрикивая слова и не заботясь, слышит ли ее кто-нибудь, потому что громкость такая, что ей не слышно и собственного голоса.

На ресепшен Энджи не встречается глазами с администратором, будто они с ней не знакомы, будто эти несколько лет она не отмечалась у нее всякий раз перед посещением. Энджи знает о ее жизни все, что только можно. Но и администратор в курсе того, что происходит в жизни Энджи, вот в чем проблема. Эта администратор приятная, и ее доброе сочувствие ранило бы Энджи больше, чем жестокость троллей в интернете. Она идет прямиком в комнату матери.

– Привет, мама, – говорит она как можно жизнерадостнее. – Я пришла.

Ливия сидит на диване и сжимает в руках четки, ее тело тонет в плюшевых подушках. Ее лицо, как обычно, проясняется при виде посетителя, она хлопает в ладоши, и четки падают на пол. За последние годы ее память затуманилась, злость и скорбь, захватившие ее после смерти Дианы, ослабили хватку, и она смягчилась и стала больше походить на мать из ранних детских воспоминаний Энджи. Жаль, что отец не застал эту перемену, ведь свои последние годы он провел с озлобленной и жесткой женой. Однажды Энджи пожаловалась Роберто, устав от того, как стоически Ливия держится, пока он умирает от рака, и он вздохнул и прошептал: «Тяжелую жизнь не прожить с легким характером. В той маленькой итальянской деревушке у нее была своя жизнь, свое прошлое, и ты об этом ничего не знаешь и не поймешь». А потом он отвернулся и уснул.

Энджи опускается на диван рядом с Ливией и вкладывает четки ей в руки. Альцгеймеру не удалось вытравить из ее памяти Отче наш и Аве Мария, пусть Ливия и понятия не имеет, зачем их читает. Деревянные бусины и крест затерты до шелковистой гладкости. Она перенизывала их по крайней мере пять раз, хотя порой в ее нынешней версии событий это количество увеличивается.

Руки Ливии похожи на птичьи лапки, кожа на них как бархат – погладь против ворса и повредишь, – и Энджи берет с прикроватной тумбочки мятный лосьон и втирает в ее ладони. Живот скручивает от боли, в горле стоят слезы. Больше всего на свете Энджи хочется, чтобы мать ее утешила, укутала в объятие так, как это делал Роберто, когда она была маленькой. Ливия никогда не была ласковой матерью, а смерть Дианы высосала из нее все крохи нежности, но сейчас Энджи согласилась бы на любую толику своей прежней матери, потому что она хотя бы понимает, что такое потерять ребенка.

Только перебравшись сюда, Ливия время от времени бывала самой собой, но Альцгеймер прогрессировал, и периоды ясности рассудка прекратились. Энджи приходится искать темы разговоров не в настоящем, а в прошлом, ведь теперь Ливия обитает только там. Утратив связь с настоящим, она утратила и нежелание рассказывать о своей жизни. Воспоминания сорока-, пятидесяти-, шестидесятилетней давности показались на поверхности, как варежки из-под растаявшего сугроба. Энджи подолгу беседовала с Ливией о том, как та приехала в Америку, чтобы выйти за Роберто, о ее оставшихся в Калабрии сестрах и братьях и о тете чуть старше самой Ливии, которая вырастила их, иногда отказываясь от еды, чтобы младшим было что поесть. Рассказы Ливии иногда видоизменялись, они были пластичны и подчинялись только лишь прихотям ее спутанных нейронов, но персонажи оставались неизменными, и Энджи спрашивает себя,