Веронская насмешница - Кристина Додд

– Можно подумать, у меня до сих пор было мало поводов с радостью смотреть в будущее, – но тут же обернулась к князю, поняв, что нарушила клятву, которую дала матери и себе. – Это я в том смысле…

Он с закрытыми глазами склонился ко мне и оказался близко-близко. Его ноздри подрагивали.

– Что вы делаете? – поразилась я. Его глаза резко открылись, и теперь мы смотрели друг на друга в упор. – Вы меня обнюхиваете? – Как-то это было уж слишком экстравагантно.

Князь не выпрямился и не подался назад.

– Я еще раньше заметил, что ваши волосы пахнут цветами.

– Цветами?

– Розами. Темно-красными. Такими, с бархатными лепестками.

– Темно-красными? Вы даже цвет знаете? – Потом я добавила: – Выходит, вы и прежде нюхали мою голову?

Я не знала, как реагировать. Яриться? Смущаться? Смеяться? Мне хотелось сделать все это одновременно.

– Сам не знаю, почему назвал именно этот цвет. Ваши волосы такие черные, что отливают синевой. Я видел их распущенными во всю их великолепную длину, припоминаете? В свете луны.

– Да, припоминаю. – Какое счастье, что мать заставила меня пообещать вести себя с безукоризненной вежливостью, иначе я врезала бы князю коленом между ног, уж больно неприятным было это воспоминание! – Каким пунктом в списке моих достоинств и недостатков шли сведения о том, что мои волосы пахнут темно-красными розами?

Вы же не забыли, мой благосклонный читатель, князь сам признался, что поступил именно так: составил список тех черт, которые сделают меня хорошей женой, и тех, которые могут этому помешать. Осуждать его за такой рациональный, логичный подход не имело смысла… но вы правы, читатель. Жизнью нашей семьи правили не богатство или роскошь, а вечная любовь.

Князь сказал:

– Люблю запах темно-красных роз. Он пробуждает во мне… темно-красную страсть.

Довольно загадочная реплика, да только сейчас, когда померк дневной свет и осенний вечер вступил в свои права, я много чего подметила. Пусть пребывание в доме Аквасассо оставило на Эскале множество шрамов, да и не уродился он, как уже говорилось, красавчиком, его большие глаза с тяжелыми веками были переменчивыми, будто море, и пленительная притягательность таилась в сосредоточенности их взгляда, устремленного сейчас… на меня. На меня, которая некогда чувствовала лишь жгучее унижение, оказавшись у всех на глазах в его ловко расставленной ловушке, а теперь вдруг вспомнила, как он усадил меня к себе на колени, обнял и целовал, пока я не перестала соображать, а под кожей вдруг не запылало, будто внезапно раскалилось, и вожделением не потекло по жилам серебро, бывшее до тех пор холодным и твердым.

Это вожделение не испарилось, как мне думалось раньше, в ясном свете дня, а лишь поджидало сумерек и возвращения вызвавшего его мужчины, чтобы растечься по кровеносным сосудам, по нервам, заставить мозг полыхать.

Князь поймал мое левое запястье, посмотрел на ладонь:

– Вы еще храните помолвочный поцелуй, который я вложил в вашу руку?

Я кивнула, ведь, по сути, именно этим поцелуем он скрепил нашу помолвку в ночь моего позора. Тогда он говорил, как восхищается моей отвагой и преданностью семье, готовностью на все, чтобы ее спасти. А потом поцеловал мне ладонь, согнул мои пальцы в кулак и попросил держать руку у сердца. К моему ужасу нянюшка однажды громко заявила при большом скоплении народу, что я и правда время от времени ни с того ни с сего прижимаю кулак к груди.

Князь склонился ко мне ближе, его дыхание легким перышком коснулось кожи.

– Скоро его место займет более весомый знак, и на вашей руке засияет кольцо с драгоценными бриллиантами. Благодаря магическим свойствам оно защитит от бед и даст всем знать, что князь хочет сделать вас своей… навсегда. – Его пристальный взгляд заставил меня опустить веки, и…

Легкий ветерок донес откуда-то мое имя:

– Розалина…

Глава 8

Я резко обернулась на звук. Окинула взором галерею, ожидая увидеть мужскую фигуру.

Но никого не было. И никаких ветерков вокруг не гуляло.

– В чем дело? – Князь вытащил кинжал, заставив сталь запеть, и тоже принялся озираться. – Что случилось?

– Вы разве не слышали? – Я зашагала по ковровой дорожке к дальнему, теряющемуся в полутьме концу галереи. – Меня кто-то позвал.

Князь Эскал опять оглянулся по сторонам, медленно возвращая кинжал в ножны.

– Я ничего не слышал. Кто вас позвал?

– Не знаю.

– Вы что, синьорина Розалина, насмехаетесь надо мной? – Летнее тепло в тоне Эскала мгновенно сменилось зимней стужей.

– Вовсе нет, мой князь.

– Быть может, вы якобы слышали Лисандра, который навсегда останется в вашем сердце и памяти?

– Нет, я… Нет! Я ни за что не опозорю ваш дом подобным притворством.

– Потому что, запомните, я не позволю призраку этого юнца занять место на моем брачном ложе.

От этих слов обещание, которое я дала матери, обратилось в пепел.

– На вашем брачном ложе, сударь, займет место все то, чего вы добились своим холодным анализом и бесчестным обманом. А теперь, сударь, я продолжу самостоятельно исследовать дворец, и будьте уверены, что ни один мужчина, ни изнутри, ни снаружи, не осмелится позвать меня без всякой на то причины.

К тому времени, как я закончила свою блестящую отповедь, голос мой, похоже, поднялся почти до крика – недаром ведь князь морщился, когда я стремительно зашагала прочь от него.

Так ему, этому высокомерному, вздорному типу, возомнившему себя моим хозяином.

Я прошла – нет, прошествовала – по парадной галерее в дальний угол, все время чувствуя, что князь осуждающе смотрит вслед, и гадая, хватит ли у него ума не попытаться меня остановить. В процессе я чисто для развлечения представляла его мольбы о прощении и мой надменный отказ. А свернув за угол, дала волю растущей злобе и, бормоча проклятия, хорошенько пнула один из украшенных красивой резьбой тяжелых деревянных столиков.

К моему ужасу, стоявшая на нем ваза дрогнула и накренилась, так что я едва успела подхватить ее. Пока я стояла с ней в обнимку, мне вспомнились отцовские наставления, материнские нотации и шрам, навсегда оставшийся на моем теле с тех самых пор, когда меня в последний раз покинуло самообладание.

Да и пальцы на ноге, которой я долбанула по столику, разболелись.

Я аккуратно вернула вазу на место. Выкрикивать гадости в адрес князя и умчаться от него стремительным ураганом – это, конечно, бальзам на сердце, но по опыту я знаю: впереди возвращение и та или иная форма извинений. Причем в том, что они будут исходить именно от меня, никаких сомнений не было, ведь одиннадцатая заповедь