Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

своими голубыми глазами — и в них что-то происходило. Что-то глубинное, почти неуловимое, как рябь на воде. А потом она ответила. Спокойно. Твердо. Без секунды колебаний:

— Он их не убивал. Лев — не убийца.

— Не убийца? — я подалась вперед. — А кто он?

— Лев — мой муж. И отец моего сына. — Она произнесла это так, будто эти слова объясняли все. Будто «муж» и «отец» автоматически исключали все темные варианты. Будто любовь была абсолютным алиби.

— Вы знаете, что за вашим домом нашли семь тел, — продолжала я. — Вы знаете, что ваш муж — единственный подозреваемый. Вы знаете, что у нас нет других зацепок. И при этом вы абсолютно спокойны. Почему?

— Потому что я знаю своего мужа.

— Вы знаете его так хорошо, что...

— Я знаю его, — повторила она с нажимом, и в ее тихом голосе впервые прорезалось что-то, похожее на сталь. — Я знаю его лучше, чем кто-либо. Лучше, чем вы, доктор. Лучше, чем любой психиатр или следователь. Он не убивал этих женщин.

Я кивнула, делая вид, что принимаю ее ответ. А потом сменила траекторию — резко, как учили на курсах по ведению допросов. Не дать оппоненту закрепиться на одной линии обороны.

— Зачем вам камеры по всему дому, Тая?

Вот тут она моргнула. Один раз. Быстро. Тема была для нее неожиданной — и явно неприятной.

— Для безопасности, — ответила она ровно. — Чтобы никто не проник внутрь незамеченным.

— И только?

— Мы установили их, когда четыре года назад к нам влезли грабители, — она заговорила чуть быстрее, будто пересказывая заученный текст. — Нас не было дома. К счастью, Саша был в садике, я — в городе, Лев — на работе. Если бы я в тот день осталась дома... все закончилось бы хуже. После этого мы решили, что безопасность превыше всего.

История звучала правдоподобно. Слишком правдоподобно. Я мысленно поставила галочку — проверить. Запрос в охранную фирму, отчеты о взломе, если они есть. Но сейчас меня интересовало другое.

— А камеры в спальне? — спросила я тихо.

И увидела, как она меняется в лице.

Щеки Таи Полянской начали краснеть. Нежно, почти незаметно сначала — легкий румянец на скулах. Потом краска стала подниматься выше, захватывая щеки, и наконец добралась до кончика носа. Она стояла перед нами — миниатюрная, хрупкая, с пылающим лицом — и молчала. Руки, до того спокойно скрещенные на груди, теперь теребили край свитера.

— Это был готовый проект, — сказала она наконец, и голос ее чуть дрогнул. — Две камеры. Все равно больше некуда было ставить. А эти записи... предполагалось, что они не попадут ни к кому, кроме нас.

Пауза. Долгая, звенящая. Я видела, как Воронов рядом со мной затаил дыхание. Тая подняла глаза — и в них было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не злость. Стыд. Самый настоящий, человеческий, обжигающий стыд.

— Вы видели? — спросила она шепотом. — Да?

Я не стала врать.

— Да.

Она закрыла лицо ладонями. На секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала. Она отняла руки от лица — и оказалось, что она смеется. Тихо, нервно, почти истерически.

— Господи, — выдохнула она. — Этого не должно было случиться. Никто не должен был это видеть. Мы... это... это же личное! Это наше!

— Тая, — я встала и сделала шаг к ней, но она выставила руку вперед, останавливая меня.

— Нет, погодите. Дайте мне... — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Вы, наверное, думаете, что мы извращенцы. Или что он заставляет меня. Или... я не знаю, что вы там себе напридумывали, вы же психиатр.

— Я психиатр, — согласилась я. — И я не думаю ничего такого. Я просто хочу понять.

— Понять что? — она подняла на меня глаза, и в них блестели слезы. — Почему у нас камеры в спальне? Это был мой выбор. Мой, понимаете? Не его.

Я замерла. Воронов рядом со мной, кажется, перестал дышать.

— Ваш? — переспросила я.

— Мой, — она вытерла слезы рукавом свитера. — После того взлома я... я боялась. Очень. Я не могла спать. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Что кто-то войдет, пока мы спим. Лев предлагал охрану, предлагал сигнализацию, предлагал все что угодно. А я хотела камеры. Везде. Чтобы видеть, что происходит в доме. Чтобы если что-то случится... чтобы было видно. — Она всхлипнула. — Это глупо, да? Паранойя?

— Это не паранойя, — мягко сказала я. — Это травма. Вы пережили вторжение в ваш дом. Ваше личное пространство было нарушено. Желание контролировать его после этого — абсолютно нормально.

— Вы правда так думаете? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Я правда так думаю.

— А камеры в спальне? — она снова покраснела. — Это... это просто так вышло. В проекте было тридцать пять точек. Мы обошли весь дом с установщиками. В спальне оставалось два свободных места по плану. Я сказала — ставьте. Лев тогда пошутил... он всегда шутит... он сказал: «Теперь ты будешь звездой собственного реалити-шоу, радость моя». А я ответила: «Ты тоже». И мы... мы забыли о них. Серьезно. Мы просто забыли. Они работают, пишут, но мы о них не думаем.

— Забыли, — повторил Воронов скептически. — О двух камерах в спальне.

— У нас тридцать пять камер, следователь, — она впервые посмотрела на него прямо. — Вы правда думаете, что мы помним о каждой? Они просто есть. Как лампочки. Как выключатели. Часть интерьера.

Я переглянулась с Серёгой. В его глазах читалось сомнение, но моя профессиональная чуйка говорила: она не врет. Или врет, но очень, очень хорошо. Или говорит правду, которая звучит как ложь, потому что правда часто бывает абсурдной.

— Тая, — я решила зайти с другой стороны, — почему вы почти не выходите из дома?

Она удивленно подняла брови.

— Я выхожу.

— Редко. Очень редко. Соседи вас почти не видят. В город вы не ездите. Даже за продуктами — доставка.

Она помолчала. Потом пожала плечами — жест получился каким-то обреченным.

— Мне некуда идти.

— В смысле?

— В смысле, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, — мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.

— Розы мертвы, — заметил Воронов.

— Сейчас — да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.

Она улыбнулась — и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной.