Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

— Хрупкие, — повторил Воронов, дожевывая. — Светлая кожа. Молодые. И все?

— И все.

— А рост? Тая — сто сорок пять. Две жертвы — под сто семьдесят. Это почти на голову выше. Если он проецирует Таю на жертв, почему такой разброс?

— Хороший вопрос. Сама думаю.

Воронов вытер руки салфеткой и подвинул к себе другую папку — ту, что принесли вчера из отдела розыска.

— Кстати, о жертвах. Я поднял заявления о пропаже. Вернее, попытался поднять.

— И?

— И никого из них не искали. — Он откинулся на стуле, и тот жалобно скрипнул. — Одиночки. Четырех опознали по ДНК — их уже задерживали раньше, были в базе. Остальные три — пока не опознаны, но, скорее всего, та же история. Никто не подал заявление о пропаже. Никто не звонил. Никто не искал.

— Они были не местные?

— Две — из соседней области. Одна — вообще без определенного места жительства, числилась как бродяжка. Еще одна — из неблагополучной семьи, сбежала из дома лет десять назад, родители даже не знали, что она занималась проституцией. В общем, идеальные жертвы. Те, кого не хватятся.

Я задумалась. Это многое объясняло. Убийца выбирал тех, кто исчезнет бесшумно. Тех, чье отсутствие никто не заметит. Это говорило о расчетливости. О планировании. О том, что он знал, кого искать и где.

— Слушай, — я вдруг вспомнила то, о чем мы говорили еще в самом начале, — обычно женщины из таких сфер оставляют кому-то данные заказчика. Ради безопасности. Подругам, диспетчерам, еще кому-то. Мы это проверяли?

— Проверяли, — кивнул Воронов и поскучнел. — И вот тут начинается самое интересное. Ни одна из них не оставила данных о том, куда едет.

— Совсем?

— Совсем. Я опросил трех сутенеров, двух подруг и одного администратора борделя, откуда сбежала одна из жертв. Все говорят одно и то же: девушки собирались на «особый вызов». На «элитного клиента». На «закрытую вечеринку». Формулировки разные, суть одна. Им пообещали большие деньги и полную конфиденциальность.

— И они купились.

— Они купились. Потому что эскорт для богатых — это не улица. Там другие правила. Там за разглашение адресов наказывают. Там молчание — часть оплаты. Им сказали: «Приезжаете туда-то, никому не сообщаете, получаете тройной тариф». И они ехали.

— И адрес Полянских играл убийце на руку, — медленно произнесла я. — Коттеджный поселок, богатый дом, респектабельный район. Девушки думали, что едут к состоятельному клиенту. Они не боялись. Они думали, что в безопасности.

— До последней минуты, — мрачно добавил Воронов. — А когда понимали, что все плохо, — было уже слишком поздно.

Мы замолчали. Я представила себе этих женщин. Молодых, хрупких, одиноких. Они садились в машину к незнакомцу, думая, что сегодня будет хороший вечер. Что они заработают денег. Может быть, отложат на новую жизнь. Может быть, купят подарок ребенку. Может быть, просто заплатят за квартиру. А через несколько часов их тела уже лежали в овраге, присыпанные листвой.

— Убийство в другом месте? — спросила я. — Ты рассматривал версию, что он убивал где-то еще, а тела привозил в овраг?

— Рассматривал. И отбросил. — Воронов встал и подошел к карте на стене. — Посмотри: чтобы привезти тело в овраг, ему нужно проехать через весь поселок, мимо шлагбаума с камерой, мимо соседей. Риск быть замеченным — огромный. А если он убивает прямо там, в лесу, рядом с домом, — риска почти нет. Лес густой, место глухое. Ночью там ни души.

— И это возвращает нас к тому, что он связан с домом Полянских, — заключила я. — Убийство в другом месте лишает его связи с домом и становится бессмысленным. Если он наблюдал за домом, то и убивать, скорее всего, вез поблизости. Ему это важно. Это его триггер.

— Его триггер — что именно? — Воронов обернулся ко мне. — Тая? Лев? Саша? Что?

Я встала и снова подошла к разложенным на столе фотографиям. Семь лиц. Семь мертвых женщин. Хрупкие. Светлокожие. Молодые. Без следов насилия.

— Знаешь, что меня цепляет? — сказала я. — Отсутствие сексуального насилия.

— Меня это скорее радует.

— Зря. Потому что это говорит о мотиве. Если бы он их насиловал — мотив был бы ясен. Сексуальная одержимость. Желание обладать. Но он их даже не раздевает. Он их просто убивает. Аккуратно. Без лишних прикосновений. Словно ему мерзко к ним прикасаться.

— Или словно они для него — не люди, а символы, — подхватил Воронов. — Не живые женщины, а заменители.

— Заменители кого? Таи?

— Или Льва, — он выдвинул встречную версию. — Смотри: он их не насилует, так что это вряд ли сексуальная одержимость. Он не пытается представить Таю своей. Скорее, он убивает ее. Освобождает место. Получает от этого облегчение — можно представить, будто ее нет.

— Убивает Таю, — повторила я. — Снова и снова. Семь раз.

— Именно. И посмотри на это с другой стороны. — Воронов оживился, начал расхаживать по офису. — Может, его заводят мысли о страданиях Льва? Для всех очевидно, что Лев любит жену до безумия. И убийца представляет, что лишает его этой любви. Что однажды Лев выйдет во двор и найдет тело. Тело той, кого он...

— Но он нашел не тело Таи, — перебила я. — Он нашел тела проституток.

— Может, это была репетиция? Подготовка? Или способ причинить боль на расстоянии — через страх, через ощущение, что смерть подбирается все ближе к дому?

Я задумалась. Версия имела право на существование, но в ней было слабое место.

— Слушай, если он хочет сделать больно Льву Полянскому, то почему не издевается над телами? Почему не калечит их, не насилует, не оставляет посланий? Что может быть хуже для мужчины, чем найти искалеченное тело любимой женщины? Если он представляет на их месте Таю — а это вероятнее всего так, — то он бы их насиловал и калечил. Чтобы представить. Чтобы проиграть фантазию в деталях.

Воронов остановился и посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — понимание, смешанное с тревогой.

— Тогда другая версия, — сказал он медленно. — Ему не интересна Тая в сексуальном плане. Вообще.

— А в каком?

— Может, он видит, что Тая — единственное, что сдерживает Льва. Делает его мягким. Делает его... человеком. — Воронов понизил голос. — И он хочет выпустить зверя наружу.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Ты думаешь, это не про Таю, а про Льва? Убийца хочет, чтобы Лев сорвался? Чтобы показал свою истинную природу?

— Мы же оба чувствуем, что Лев — зверь, — Воронов говорил тихо, почти шепотом. — Мы оба видели, как он