Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

смотрит. Как двигается. Как улыбается. Он контролирует себя, да. Но что, если кто-то хочет сломать этот контроль? Что, если семь трупов — это не послание Тае или Льву, а способ разозлить зверя? Довести его до точки кипения? Заставить его...

— Заставить его что?

— Не знаю. Убить? Признаться в том, что он сделал когда-то давно? Или стать тем, кем он был до Таи?

В комнате повисла тишина. Я смотрела на фотографии семи женщин — и видела их по-новому. Не как жертв маньяка, одержимого женщиной из дома с розами. А как пешек в игре, которую кто-то вел против Льва Полянского.

— Это значит, — сказала я, — что убийца знает Льва. Очень хорошо. Знает его прошлое. Знает, что он скрывает. И хочет, чтобы это вышло наружу.

— Или это значит, что убийца ненавидит Таю, но не как сексуальный объект, а как... — я запнулась. — Как идею. Как символ. Как то, что сделало Льва слабым.

— Или, — Воронов посмотрел мне прямо в глаза, — есть третья версия. Самая простая и самая страшная.

— Какая?

— Убийца не хочет никого освобождать. Никого наказывать. Никого провоцировать. Он просто ненавидит. Чистой, беспримесной ненавистью. Ненавидит Таю Полянскую так сильно, что хочет стереть ее с лица земли. Поэтому он не насилует и не калечит — ему мерзко даже прикасаться к тому, что отождествляется с Таей. Он убивает их и бросает, как сломанные игрушки. Потому что в его фантазии он убивает ее. Раз за разом. А тела — просто мусор. Отработанный материал.

Мы замолчали. Три версии. Три мотива. И ни одна не приближала нас к ответу на главный вопрос: кто?

— Ладно, — я выдохнула и потерла виски, в которых начинала пульсировать головная боль. — Давай систематизируем. У нас есть три версии мотива. Первая: убийца одержим Таей, убивает ее заменителей, чтобы освободить место или символически уничтожить соперницу. Вторая: убийца хочет причинить боль Льву, лишить его любви, вывести из равновесия, выпустить зверя. Третья: чистая ненависть к Тае без сексуального подтекста, желание просто стереть ее с лица земли, но пока — через заменителей.

— Четвертая, — добавил Воронов, — убийца — сам Лев, а все наши рассуждения — просто попытка убедить себя в обратном.

— У него алиби, Серёж. Тридцать пять камер.

— Знаю. Но я все равно не могу отделаться от мысли, что это он. Просто не знаю, как.

Я вздохнула. Я тоже не могла отделаться от этой мысли. Но профессиональная этика требовала идти за фактами, а не за интуицией.

— Что у нас есть по фигуре в капюшоне? — спросила я. — Ты отправил запрос на дорожные камеры?

— Отправил. Ответа пока нет. Но я увеличил стоп-кадр. Смотри.

Он развернул ко мне ноутбук. На экране — зернистое черно-белое изображение. Фигура в капюшоне на фоне розовых кустов. Высокий, худой. Плечи узкие. Рук не видно — спрятаны в карманы или скрещены на груди.

— Мужчина? — спросила я.

— Скорее всего. Рост примерно сто семьдесят пять — сто восемьдесят. Худощавый. Обувь — кроссовки или ботинки без каблука. Одежда темная, без опознавательных знаков.

— Лица не видно.

— Вообще.

— Сутулится?

— Нет. Стоит прямо. Осанка хорошая.

Я вгляделась в темный силуэт. Что-то в нем было... что-то неуловимо знакомое. Но я не могла понять, что именно.

— Он не боится, — сказала я. — Он стоит открыто, не прячется за деревьями, не пригибается. Он знает, где слепая зона. Он знает, что его не увидят.

— Значит, он знаком с системой камер.

— Или он сам их устанавливал.

Мы переглянулись.

— Фирма-установщик, — Воронов уже набирал номер на телефоне. — Мы должны проверить всех, кто работал с домом Полянских. Всех. Электриков, сантехников, охранников, установщиков камер.

— И бывших, — добавила я. — Бывших партнеров, бывших сотрудников, бывших друзей. Кто-то, кто знает их достаточно хорошо, чтобы ненавидеть.

— Или любить, — тихо сказал Воронов, глядя на экран. — Иногда любовь и ненависть носят одно и то же лицо.

Я посмотрела на часы. День только начинался, а я уже чувствовала себя выжатой. Впереди было еще много работы, но одно я знала точно: где-то там, в лесу, стоит человек в капюшоне. И он смотрит на дом, где живут Лев, Тая и Саша. И ждет.

Вопрос — чего?

Глава 9. Лес, который не молчит, или Урок анатомии от психиатра

— Тань, садись в машину.

Воронов возник на пороге моего кабинета внезапно, как черт из табакерки. В одной руке — ключи от служебной «девятки», в другой — термос с кофе, который он предусмотрительно захватил из комнаты отдыха. Видимо, опять не спал. Или спал, но мало. Или спал, но ему снова приснилась фигура в капюшоне.

— Зачем? — я оторвалась от бумаг, которые перебирала в сотый раз в надежде найти то, что мы упустили. — В лесу уже все осмотрели. Криминалисты, эксперты, кинологи с собаками. Ты сам говорил — чисто.

— Все, да не все. — Он бросил ключи на мой стол, и они звякнули с той раздражающей уверенностью, с какой обычно падают улики, переворачивающие дело с ног на голову. — Мы не нашли место убийства.

— Место убийства? — я нахмурилась. — Тела нашли. Овраг, сто метров от забора.

— Это место захоронения, Тань. Не убийства. — Воронов присел на край моего стола, чуть не смахнув стопку папок. — Мы с тобой вчера договорились: он убивает в лесу. Рядом с домом. Потому что тащить тело через весь поселок — идиотизм. Но где именно? Где-то же он это делает. Где-то, где его никто не видит, где он может контролировать ситуацию. Где девушки идут за ним добровольно. Где...

— Где они не сопротивляются, — закончила я, и меня осенило.

— Именно. — Воронов ткнул в меня пальцем, как в особо догадливую студентку. — Следов химического вмешательства в их телах нет. Никаких препаратов, никакого алкоголя, никаких наркотиков. И при этом — ни сломанных ногтей, ни следов борьбы, ни синяков от захватов. Их просто задушили. Как котят. И они не сопротивлялись.

— Это странно. — Я отложила ручку. — Очень странно.

— Не то слово. Как можно не сопротивляться, когда тебя душат? — Воронов встал и начал мерить шагами мой тесный кабинет. — Ладно, первые минуты. Если она думала, что это игра. Удушение как сексуальная практика — не редкость. Допустим, клиент предложил «поиграть», она согласилась. Но дальше-то? Когда воздуха начинает не хватать, когда легкие горят, когда тело бьет тревогу на уровне инстинкта — люди цепляются за горло. Пытаются разжать пальцы. Дают доступ кислороду. Часто ломают ногти. У этих — ничего. Ноль. Чистые руки, целые ногти, спокойные лица.

Он остановился и посмотрел на меня.