Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

на дорогу. — Когда человек улыбается над трупом — с ним что-то не так. Неважно, шесть ему лет или шестьдесят. И когда шестилетка рассуждает о трупном окоченении как о погоде за окном — с ним что-то не так. И когда он конкурирует с отцом, который, по нашему общему мнению, хищник и возможный маньяк... — он сделал паузу, —...с ним что-то очень сильно не так.

Я не спорила. Потому что думала примерно то же самое. Просто не хотела произносить вслух.

— Ты думаешь, Саша что-то видел? — спросила я.

— Я думаю, он что-то знает. — Воронов въехал в мой двор и заглушил двигатель. — Он играет на этой поляне. Ты сама видела — тропинка утоптана детскими шагами. Он там часто бывает. Он нашел тело — и не удивился. Он позвонил в полицию так, будто делал это сотню раз. Он знает лес лучше нас всех. И он улыбается.

— Думаешь, он видел, как убивают?

— Не знаю, — Воронов откинулся на подголовник и закрыл глаза. — Может, видел. Может, не видел, но догадался. Может, отец ему что-то рассказывал — в порядке «воспитания мужчины». А может...

— Может — что?

— Может, это не отец его чему-то учит, а наоборот, — он открыл глаза и посмотрел на меня с той мрачной цепкостью, от которой у меня всегда бежали мурашки по спине. — Может, это Саша что-то знает об отце. Что-то такое, что Лев хочет скрыть. И поэтому они конкурируют. Поэтому Саша так гордится, когда находит тело. Он не просто нашел труп — он нашел козырь. Он нашел то, что делает его главным в этой игре.

— В какой игре?

— В их семейной. В игре «кто тут главный хищник».

Я молчала. Дождь барабанил по крыше машины, создавая уютный, почти гипнотический ритм. Где-то в моем подъезде горел свет — соседка опять забыла выключить лампочку на площадке.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — сказала я наконец. — Что мы можем никогда не узнать правду. Что у нас есть алиби, которое мы не можем пробить. Есть ребенок, который либо гений, либо маленький психопат, либо и то и другое. Есть мать, которая пишет сказки про розы-убийцы и смотрит на мужа как на божество. Есть отец, который ведет себя как серийный убийца, но при этом чист перед законом. И есть семь мертвых женщин, которые уже никогда ничего не расскажут.

— И есть человек в капюшоне, — добавил Воронов. — Которого мы не можем опознать.

— И есть человек в капюшоне, — согласилась я. — Может быть, завтрашний разговор с Сашей что-то прояснит.

— Если Лев вообще разрешит.

— Льву нужна правда, — сказала я, открывая дверь. — По крайней мере, он так говорит. Если он действительно невиновен — он разрешит. Если виновен... — я пожала плечами. — То мы хотя бы увидим его реакцию на нашу просьбу.

Воронов кивнул.

— Спокойной ночи, Тань.

— Спокойной ночи, Серёж.

Я вышла из машины и побежала к подъезду, прикрываясь зонтом. Уже у двери обернулась. Машина Воронова все еще стояла во дворе, фары горели, и я видела его силуэт за рулем — он не уезжал, ждал, пока я войду. Старая привычка. Еще со времен нашего первого совместного дела, когда какой-то придурок угрожал мне расправой, и Серёга взял за правило не уезжать, пока не убедится, что я в безопасности.

Десять лет. Десять лет он провожал меня до двери. И ни разу не зашел.

Я помахала ему рукой и скрылась в подъезде. Машина за моей спиной мягко заурчала двигателем и выехала со двора.

Завтра нас ждал разговор с Сашей Полянским. И я не была уверена, что готова к тому, что могу услышать.

Глава 12. Розы для мертвых, или Исповедь волчонка

Дорога до дома Полянских в этот раз казалась длиннее обычного. Может, потому что мы оба не спали полночи — Воронов пересматривал записи с камер, а я составляла список вопросов для Саши, пытаясь балансировать между профессиональной этикой детского психолога и необходимостью вытащить из ребенка информацию, которая может стоить кому-то жизни. Или свободы. Или того и другого.

— Готова? — спросил Серёга, паркуясь у знакомого кирпичного коттеджа.

— Нет, — честно ответила я. — Но поехали.

Качели во дворе были мокрыми от ночного дождя. Розовые кусты — все те же голые колючие ветки — блестели каплями. Дом выглядел мирно, слишком мирно для места, которое стало эпицентром нашего безумия.

Дверь открыл Лев.

Он стоял в дверном проеме, одетый в простую серую футболку и домашние штаны. Никакой черной водолазки, никакого хищного лоска. Просто мужчина в своем доме. Но что-то в нем изменилось с нашего последнего визита. Он выглядел... уставшим? Нет. Напряженным. Как зверь, который чует опасность, но пока не знает, откуда она исходит.

— Заходите, — он посторонился, пропуская нас. — Чай, кофе, мышьяк?

— Мышьяк, — автоматически ответил Воронов, но шутка прозвучала плоско, без обычного задора.

— Отлично, — Лев чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными, изучающими. — Что на этот раз? Опять вопросы про камеры? Опять хотите поговорить с моей женой?

— С вашим сыном, — сказала я. — И да, посмотрите на эту фотографию. Этот человек вам знаком?

Я достала из папки распечатку — увеличенный, обработанный фильтрами кадр с камеры заднего двора. Черно-белый, зернистый, но достаточно четкий, чтобы разглядеть фигуру в капюшоне на фоне розовых кустов.

Лев взял фотографию. И замер.

Я видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью футболки. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих глянцевую бумагу. Как на скулах заходили желваки. Он смотрел на снимок — долго, очень долго, — и в этом взгляде читалось что-то, чего я раньше в нем не видела. Страх. Не за себя. За них. За семью.

— Это с камер моего дома? — спросил он, и голос его звучал низко, опасно.

— Да, — ответил Воронов. — Кто-то смотрел на вашу спальню, Лев. Мы нашли возможное место убийства — поляна в лесу. Оттуда тоже видна ваша спальня. Он подходил к вашему дому как минимум пять раз. Может, больше — просто не попал на камеры.

Лев сжал кулаки. Челюсти напряглись так, что я видела пульсирующую жилку на виске. Глаза вцепились в фото, будто хотели прожечь в нем дыру.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не знаю, кто это.

— Уверены?

— Уверен. — Он поднял глаза на нас, и в них была та самая звериная ярость, которую я чувствовала с первой встречи, но теперь она была направлена не на нас. — Если бы я знал, кто этот ублюдок, он бы уже никуда не ходил. Ни по лесу. Ни по земле.