Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

мягко затормозила у моего подъезда. Четыре утра. Мир вокруг был мертвенно-тихим — ни собачьего лая, ни шума проезжающих машин, ни даже ветра. Только мокрый асфальт, отражающий желтый свет фонарей, и старая «девятка» Воронова, которая тихо урчала двигателем, будто нехотя соглашаясь на краткую передышку.

Серёга заглушил мотор, но не вышел. Вместо этого он опустил стекло, достал из бардачка помятую пачку сигарет и закурил. Я не стала напоминать ему, что он бросил. Не та ночь.

— Знаешь, Тань, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух, — а там правда хороший обзор.

Я не отвечала. Ждала. Он снова затянулся, и огонек сигареты на мгновение осветил его лицо — усталое, осунувшееся, с темными кругами под глазами и все еще бледным шрамом над бровью.

— Он стоял там, на поляне, и смотрел. Прямо в окна спальни. Я проверил — видимость отличная. Даже ночью. Особенно ночью, когда в доме горит свет, а снаружи темно. Ты видишь их, а они тебя — нет. Идеальная позиция.

— И что он видел сегодня? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Льва и Таю. — Воронов горько усмехнулся. — В активной фазе супружеской жизни. Они же не знают, что за ними смотрят.

— А убийца смотрел.

— Смотрел. — Он стряхнул пепел в окно. — И стоял над трупом. Одновременно. Понимаешь? Он убил девушку, оставил ее у пня, а сам стоял и наблюдал, как Лев трахает свою жену. В этом есть что-то... — он замялся, подбирая слово, — ритуальное. Сцена. Спектакль. Для него. Для убийцы. Или для них. Я не знаю.

Я откинулась на подголовник и закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: темный лес, поляна, старый пень, мертвая блондинка с разбитым телефоном. И тень за деревьями — неподвижная, терпеливая, смотрящая на освещенные окна второго этажа.

— Но самое забавное, — продолжал Воронов, и в его голосе зазвучал тот самый циничный надлом, который был его броней, его щитом, его способом не сойти с ума, — это же не про секс.

— Что ты имеешь в виду?

— Я пересмотрел записи. Не сегодня, раньше. В другие ночи убийств, например, в ту, когда они смотрели «Звездные войны», секса не было. Они просто сидели в гостиной, спали в спальне, жили своей жизнью. А он стоял и смотрел. Не важно, трахаются они или спят, ссорятся или молчат. Он просто смотрит на их дом. Как будто это... подпитка. Как будто ему нужно видеть их, чтобы... что?

— Чтобы чувствовать себя частью их жизни, — сказала я тихо. — Чтобы быть рядом. Чтобы контролировать. Чтобы обладать — не физически, а психологически. Он не может войти в дом, поэтому он смотрит снаружи. Он не может быть с Таей или со Львом, поэтому он убивает тех, кто символически их заменяет. Это классический сталкер, Серёж. Только его сталкинг перешел в убийства.

— Или был убийствами с самого начала, — мрачно добавил он. — Мы не знаем, сколько их на самом деле. Может, эти восемь — не первые.

Я не ответила. Думала о женщине, которую он убил сегодня. О том, как она согласилась поехать ночью в лес с незнакомцем. О чем она думала? О деньгах? О безопасности? О том, что уж с ней-то ничего не случится?

— Еще одна девушка, которая пошла ночью в лес, — сказал Воронов, будто читая мои мысли. — Нахрена?! Где сраный инстинкт самосохранения?! Это же база! Зовут ночью в лес — не идешь! Тебе звонят и говорят: «Приезжай в коттеджный поселок, потом пройди сто метров по темной тропинке в чащу, там у меня костер и трухлявый пень». И ты идешь?! Ты реально думаешь, что это нормально?!

— А у тебя где был инстинкт самосохранения, когда ты в одиночку в лес поперся? — спросила я, открывая глаза и поворачиваясь к нему.

Он замер с сигаретой у губ.

— Это другое.

— Почему?

— Я опер. Это моя работа. Я был вооружен. Я знал, что делаю. Я...

— Ты был уверен, что контролируешь ситуацию, — перебила я. — Как и она. Ты думал, что ты сильный, умный, подготовленный, что с тобой ничего не случится. Она думала, что она осторожная, что клиент проверенный, что деньги того стоят. Разные обстоятельства — одна и та же иллюзия контроля. Ты чуть не стал трупом, Серёжа. Так же, как она. Разница только в том, что тебе повезло.

Он молчал. Долго смотрел на тлеющий кончик сигареты, потом швырнул окурок в окно и закрыл лицо ладонями.

— Знаю, — сказал он глухо. — Знаю, Тань. Я идиот. Я поехал один, без напарника, без прикрытия, никому не сказав. Если бы он напал на меня сзади — ты бы сейчас не со мной разговаривала, а стояла над моим телом и думала, какой я был дурак.

— Но ты жив.

— Случайно.

— Не случайно. Ты его спугнул. Он не ожидал тебя там увидеть. Ты сломал его ритуал. Его сценарий. Он пришел смотреть на дом, а увидел тебя. И убежал. Ты не жертва, Воронов. Ты угроза. Для него.

Он отнял руки от лица и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше — не просто усталость или злость, а какая-то странная, почти детская благодарность.

— Ты всегда знаешь, что сказать, Абрикосова.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда. — Он слабо улыбнулся. — Ладно. Давай подведу итоги этой гребаной ночи. Итак: наш убийца — не Лев. Это доказано. Лев в момент убийства трахал жену, и у него есть запись с камер. Лучшее алиби в истории криминалистики, мать его. Даже лучше, чем тридцать сантиметров невиновности.

— Не пошли, — фыркнула я.

— Продолжаю. Убийца — кто-то, кто знает расположение камер. Кто-то, кто знает лес. Кто-то, кто знает про поляну и про пень. Кто-то, кто знает Сашу и его привычки. Кто-то, кто оставлял розы. Кто-то, кто смотрит на окна спальни. И кто-то, кто только что убил восьмую жертву, пока я курил в машине и думал о том, какая ты красивая, когда злишься.

— Что? — я резко повернулась к нему.

— Я сказал — пока я думал о деле, — он криво усмехнулся. — Ослышалась, наверное.

— Воронов...

— Не сейчас, Тань. — Он поднял руку. — Сейчас не время. Сейчас нам нужно найти этого ублюдка, пока он не убил девятую. Или пока не добрался до Таи. Или до Саши. Или до нас.

Я кивнула. Сейчас действительно было не время. Но где-то глубоко внутри, под слоями профессиональной брони и ночной усталости, маленькая женщина по имени Татьяна Абрикосова, которая десять лет была тайно влюблена в своего напарника, тихо улыбнулась. Он думал