"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

ровно фунт. И взвесили на весах, словно хотели это зафиксировать. Мне пришло в голову, что именно это потребовал заимодавец в «Венецианском купце», если долг не будет возвращен вовремя — фунт плоти должника.

— О чем это ты?

— Шекспир. Ну конечно, ты ведь прогуливал уроки литературы ради Грюнера.

— Но Дейл ведь не был должником, он сам давал взаймы.

— Да, просто мысль вслух.

— Уверен, что не усложняешь, Харри? Помнится, ты сам говорил, что мотивы убийств обычно банально просты.

— Да, и часто удручающе глупы. Но это дело не следует общим правилам. Ладно, спасибо, мне пора бежать.

— Я хоть чем-то помог?

— Por supuesto (конечно).

— Ну да, конечно. Ты используешь меня только для того, чтобы послушать вслух собственные мысли.

— Угу. — Харри застегнул пальто под горлом и посмотрел на редкие снежинки, кружащиеся в воздухе.

Эйстейн взял книгу.

— Так что это не Шекспир, это Финчер.

Харри замер, держа руку на дверной ручке.

— Финчер?

— Дэвид Финчер, режиссер. «Семь»[418]. Не помнишь? Мы смотрели его на кассете у меня в подвале.

— Мы пересмотрели сотни фильмов, и это было сто лет назад. Но да, «Семь» я, конечно, помню.

— Тогда ты, наверное, помнишь, как от адвоката отрезают фунт плоти, и он истекает кровью. И он вовсе не заимодавец, в отличие от твоего шекспировского персонажа.

— Верно, — задумчиво произнес Харри. — В «Семь» это было наказанием за Алчность. За ростовщичество под грабительские проценты.

— Вот видишь, прозрел наконец. Кстати, выбрось эту белую зажигалку. Мне от неё не по себе, ясно?

— Ты же знаешь, что это суеверие? Из той же оперы, что и вампиризм Кита Ричардса.

— Проваливай, неверный!

Харри выбрался наружу, зажал сигарету губами и выдал несколько неловких танцевальных движений, обходя машину, после чего скрылся в сумерках.

Глава 19

Прощание с Фелицией Хени проходило в Гамлебюне.

Церковь представляла собой приземистое здание, зажатое между другими старыми двухэтажными, слегка покосившимися домами со скатными крышами — остаток того, каким когда-то был восточный Осло. В двух шагах отсюда поднимался новый Осло: роскошные высотки с нависающими над фьордом террасами, причалами для лодок, мишленовскими ресторанами прямо внизу и новым музеем Мунка как единственной ложкой дегтя во всей этой благодати.

Катрине Братт пришла пораньше и села на одну из боковых скамей, чтобы видеть входящих и наблюдать за их поведением. С хоров лилась тихая органная музыка — настолько тихая, что Катрине не понимала, играет ли это органист или просто включили запись.

У Фелиции не осталось в живых близких родственников, поэтому Катрине ожидала увидеть типичные похороны одинокого человека. Ей уже доводилось бывать на прощаниях, где присутствовали только она, священник и сотрудники похоронного бюро, и тогда о жертве убийства не удавалось узнать вообще ничего.

Она оказалась права лишь отчасти. До начала церемонии оставалось ещё несколько минут, а пришедших было уже пятеро. Конечно, существовала вероятность, что один из них — убийца, однако обстоятельства скорее указывали на садиста из числа клиентов, выбравшего случайную жертву, а не на личные связи. С другой стороны, Харри и раньше раскрывал преступления, совершенные близкими людьми и замаскированные под ограбления банков или серийные убийства, и всегда приходил на похороны. Чтобы задавать вопросы, но также и просто смотреть, слушать. И нюхать. По словам Харри, это вовсе не миф, что у страха есть свой особый запах. Он ссылался на эксперимент, в ходе которого исследователи взяли образцы пота у тридцати женщин, смотревших фильм ужасов, и тридцати, смотревших скучную документалку. Третья группа женщин, нюхавшая образцы после этого, без труда отличила пот с феромонами страха от обычного.

Самое прекрасное, по мнению Харри, заключалось в том, что любой нормальный человек, пытающийся избежать поимки за убийство, выделяет такие феромоны, когда мужчина ростом метр девяносто три с ледяными голубыми глазами достает полицейское удостоверение и просит ответить на пару вопросов. Те преступники, которые этого не делают, скорее всего, психопаты, что снижает вероятность бытового убийства или их присутствия на похоронах. Такова была нехитрая логика Харри, и Катрине решила: даже если эксперимент доказал лишь то, что женщины лучше чуют страх, пусть так. Она, во всяком случае, переняла эту практику общения с потенциальными подозреваемыми. И привычку принюхиваться к ним. Правда, пока без какого-либо ощутимого результата.

Она принялась изучать пришедших.

Мужчина лет шестидесяти в больших квадратных очках и пальто из материала, который, как надеялась Катрине, был искусственным волчьим мехом.

Две шепчущиеся азиатки в одинаковых пуховиках — возраст определить трудно, но точно за сорок.

Высокая фигура, утонувшая в огромной парке с натянутым на голову глубоким капюшоном, из-под которого выбивались пряди рыжих волос. Сложно сказать, парень это или девушка, и неясно, чем вызвана дрожь — холодом или ломкой.

И наконец, женщина в нескольких слоях просторной одежды, которая скорее подчеркивала, чем скрывала её необычайно грузное тело; она с мученическим видом то и дело поглядывала на часы.

Катрине была так увлечена этой пятеркой, что не заметила, как кто-то подсел к ней на скамью.

— Как продвигаются дела? — раздался тонкий, высокий голос.

Она повернулась. Мужчина в черном. Маленькие круглые очки с темными стеклами. Пальто застегнуто на все пуговицы — неудивительно, ведь несколько человек в зале никак не могли прогреть ледяное помещение церкви.

— Простите?

— Расследование. Вы ведь Катрине Братт, верно?

Криминальный репортер, решила Катрине, но никак не могла его вспомнить. Бледное лицо, тонкая шея. Гладкая челка зачесана набок. Мода времен Первой мировой войны. «Острые козырьки». Адольф Гитлер. Опрятный, если не считать зубов, напоминавших