Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

– Собрания бесплатны,– сказал Йегер.– Я сам был на нескольких.

Поразмыслив секунды три, я согласился. Мне действительно была нужна работа.

Лен Прудер выглядел так, будто хотел броситься через стол и задушить меня.

Через несколько дней я лег в реабилитационный центр. Программа (самая короткая из тех, что они предлагали) была рассчитана на двадцать восемь дней. Женщина по телефону заверила, что мне очень повезло.

– Обычно люди подолгу висят в листе ожидания,– сказала она.

– Не думал, что эти заведения настолько эксклюзивны. Может, мне взять напрокат смокинг?

Женщина на другом конце линии шутку не оценила.

* * *

Я ожидал увидеть казенную обстановку: белые стены, накрахмаленные простыни и санитары в больничной униформе. В действительности место, куда я попал, больше напоминало Зал для военных ветеранов, разделенный на несколько комнат, с голыми полами и обшитыми «под дерево» стенами. Почти на каждой стене висели распятия и рамки с вдохновляющими фразами. Небольшой чулан играл роль часовни, где можно было помолиться гипсовому бюсту Девы Марии или взять щетку и подмести полы, в зависимости от настроения. По прибытии я заполнил бумаги, после чего женщина средних лет с проседью в волосах и черными точками на крыльях носа отвела меня в комнату, где по-военному в ряд стояли полдюжины коек. Помещение было совершенно безликим, не считая акустических потолочных панелей с желто-коричневыми разводами от протечек воды.

Первые пару дней все шло неплохо. Я ел, смотрел телевизор, читал, играл в настольные игры или пинг-понг с другими пациентами в унылой, обшитой деревянными панелями комнате отдыха, провонявшей сигаретным дымом и тяжелым, сладковатым душком немытой плоти. Там было еще пятеро мужчин, каждого из которых одолевали собственные демоны: почерневшие, спавшиеся вены на руках, беззубые рты и едкие, как вулканический газ, телесные запахи. Один парень, худой, как железнодорожный костыль, ходил с неизменной улыбочкой и вечно щурился, из его глаз нескончаемым потоком текли слезы, а выражение лица никогда не менялось. Он бродил из комнаты в комнату, и я мысленно прозвал его Плачущим Ходоком, предпочитая не говорить ему этого в лицо. Если честно, я вообще предпочитал держаться от него подальше. Как и все остальные. Он производил жутковатое впечатление, поэтому его не трогали. Плачущий Ходок, по всей видимости, не возражал и просто продолжал плакать и ходить.

По ночам накатывала тревога. Впрочем, мне было не привыкать. Я никогда не спал, что называется, как убитый, хотя кошмары, которые преследовали меня в юности, со временем отступили в темные уголки подсознания. Лежа без сна, я слушал симфонию храпа и пускания газов от соседей по комнате. Не слишком большая цена за то, чтобы сохранить работу.

Но потом что-то изменилось. Я начал замечать проволочную сетку на всех окнах – и не просто замечать, а зацикливаться на ней. Мне внезапно со всей беспощадностью вспомнилось место, где я провел почти год своей юности – и где не было ничего, кроме черных кругов, кругов, кругов. Кожа зудела и казалась слишком тесной. Меня сжимала клаустрофобия. Мне мерещилась кровь на подошвах ног, высохшие ржавые полосы вдоль штанин. Беспокойные ночи превращались в марафоны бессонницы, наполняя мое сознание неопределенными ужасами. Я таращился на залитые лунным светом потолочные панели с узором теней от проволочной сетки и горящими глазами-лампами. По потолку в хороводе скользили пятна от воды, словно сговорившись преследовать и мучить меня. В нарастающей паранойе мне казалось, будто нечто проникло под мою кровать и застряло там, словно колышек в отверстии, и теперь лежало в полной темноте, слегка пощипывая металлическую сетку пружин. Через несколько таких ночей я стащил матрас с кровати и спал на полу.

Перемены происходили и во мне самом. Я стал раздражительным, беспокойным, дерганым. Не мог унять дрожь в руках. Мои нервы были одновременно расшатаны и натянуты до предела. Я перестал есть. Кричал на женщину с проседью в волосах. Из-за боязни темноты спал только днем, отказался даже от матраса и укладывался прямо на пол, который приятно холодил разгоряченную плоть. Головная боль, постепенно закипавшая внутри черепа, была постоянной, нескончаемой пыткой; я часто рыдал, прижимая ладони к глазницам – из страха, что нарастающая сила этой боли может выдавить глазные яблоки. Меня рвало так часто и с такой силой, что живот походил на воздушный шар, который накачали горячим газом. Мочиться под себя стало моим хобби.

В какой-то момент меня отделили от остальных пациентов и перевели в комнату размером не больше чулана для метел. Стареющий хиппи с собранными в хвост длинными седыми волосами и в футболке «Рео Спидвэгон» бросил мой баул на свежезастеленную койку. Я уставился на нее с новым ужасом. Только когда хиппи ударил в ладоши – в замкнутом пространстве комнаты звук показался мне выстрелом стартового пистолета,– я отвел взгляд от койки и посмотрел на него. Хиппи наклонился и заглянул мне прямо в глаза. Уж не знаю, пытался ли этот кретин меня загипнотизировать или просто хотел заглянуть в самую душу. Я попятился, обтирая стену провонявшей от пота рубашкой, пока не уперся в угол.

– От себя не убежишь, приятель,– сказал хиппи. Его зубы напоминали надгробия.

В первую ночь в новой комнате (казавшейся мне, в моем развинченном состоянии, одиночной камерой или, скорее, даже гробом) я услышал из-под кровати звук. Не приглушенное треньк! вибрирующих пружин, а влажное тссск-тссск-тссск младенца, сосущего грудь матери. Этот образ – приложенного к груди ребенка – с неумолимой силой и четкостью возник у меня в сознании, прорезав пульсирующий туман головной боли, словно луч маяка.

Собрав все силы, что еще оставались в моем трясущемся, дурно пахнущем, ненадежном теле, я скатился с койки и отступил к дальней стене (всего на шесть футов, учитывая размеры комнаты). Через высокий и узкий прямоугольник единственного окна внутрь проникала тусклая полоса света, рисуя на полу искаженную оранжевую панель. Часть этой оранжевой панели уходила под койку, и я с нарастающим ужасом различил, как там внизу что-то двигалось. Все это время до меня доносилось тссск-тссск-тссск.

Прежде, несмотря на все неудобства, я и не помышял о том, чтобы уйти. Я находился здесь по собственной воле, и если бы мне вздумалось свалить, никто бы меня не остановил. Теперь, когда я услышал этот чмокающий звук и увидел какое-то движение под койкой, желание сбежать стало всеобъемлющим. Если бы я чувствовал в себе силы добраться до двери, не рухнув под грузом усталости и ужаса, то, возможно, так и сделал бы. Но сил у меня не осталось.

Вместо этого я сделал шаг к койке. Я надеялся, что чмокающий звук стихнет, как стрекот сверчков при твоем приближении. Но влажное жадное чмоканье не