Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

Все это ведет к тому, что естественный контроль Нильсена над своей агрессией дрогнул, из-за чего его поведение стало эгоистичным. Вместо выказывания примирительных жестов он обращался с людьми, переступившими порог мира его фантазий, как с муравьями. Согласно официальной психиатрической теории, агрессию в таком случае необходимо выпустить, чтобы предотвратить нечто более опасное (не это ли имел в виду Нильсен, когда говорил, что ему приходилось сжимать чье-то горло, чтобы «предотвратить нечто ужасное»? «Нечто ужасное» здесь – полный распад личности, о котором говорил доктор Голлвей).

Давайте рассмотрим психиатрические определения убийства. Убийство – это «защита от надвигающегося психотического разрыва эго»[296]. Это «эпизодическая потеря контроля, служащая инструментом регулирования, позволяющим отложить на время обширное разрушение личности»[297]. В своем исследовании «Гино» Вертам пишет: «Убийство, похоже, помогло Гино избежать гораздо более серьезных последствий для его психического здоровья». Убийства происходят из-за «серьезной потери контроля над эго, что позволяет открыто выразить примитивное насилие, рожденное из предыдущего, теперь подсознательного, травматического опыта»[298]. Восемнадцатилетний американский убийца Уильям Хейренс оставил записку, в которой говорилось: «Ради всего святого, поймайте уже меня, пока я не убил кого-то еще. Я не могу себя контролировать». А психиатр доктор Брассел утверждал, что Бостонский душитель, Альберт де Сальво, «прогрессировал» с помощью убийства к зрелости личности[299].

Все это, я полагаю, читать довольно неприятно, поскольку подобные определения подразумевают, что убийство можно оправдать – и эти оправдания не имеют ничего общего со знакомой нам моралью. Но смысл здесь не в том, чтобы оправдывать убийство, а в том, чтобы объяснить его как потерю контроля, подавление того сдерживающего фактора, который работает так хорошо в царстве животных. Доктор Вертам дает этой потере контроля имя. Это «кататимный кризис». «Акт насилия, – пишет он, – является единственным решением глубокого эмоционального конфликта, чья истинная природа минует сознание пациента». У кататимного кризиса выделяется пять стадий:

1) изначальное расстройство мышления;

2) кристаллизация плана;

3) крайнее напряжение, выливающееся в насилие;

4) поверхностная нормальность;

5) осознание и восстановление[300].

Любопытно, что история Нильсена вполне подходит под эту схему, если принять, что такой кризис может быть эпизодическим и происходить в разное время на протяжении пяти лет (Вертам изучал только одно убийство).

Если это так, то теперь мы знаем процесс, при котором контроль шизоидной личности над фантазиями ломается и позволяет подавленной агрессии вырваться наружу, но мы все еще не знаем происхождение этого конфликта, который искусственным образом удерживал агрессию в узде.

Нильсена спрашивали о его недостатке контроля. Он говорил, что его приводило в ярость чужое безразличие, особенно со стороны коллег в профсоюзе. Он постоянно говорил с ними и хотел, чтобы его поняли, но в процессе его пламенных речей люди начинали скучать или засыпали.

Все это раздражение сводится к тому, что кто-то сидит в моем кресле или на моей кровати, и все, что мне дорого, становится для них лишь скучной мелочью. Мое мнение, я, мои эмоции, моя любовь и мои желания не значат для них абсолютно ничего. Сама жизнь для них нисколько не важна… Думаю, я предоставлял им шанс сражаться хоть за что-нибудь. Казалось, что собственная жизнь для них не имеет значения. Единственный способ, которым я мог заставить их прислушаться ко мне и воспринимать меня всерьез, – это применить силу.

Он продолжает в том же духе, намекая, что пытался таким образом всего лишь разбудить, «оживить» их. Когда его жертвы умирали, Нильсен ощущал себя так, «как будто исполнил свой долг и принес облегчение нам обоим».

Им больше не нужно было слушать, а мне – говорить… Я пытался донести до них свою мысль, но они решили прекратить слушать… Я желал им блага и потому убил их… Меня выводило из себя их молчание, их пренебрежение всей моей сущностью… Я изначально занимался саморазрушением… Я убивал только себя, но умирали при этом всегда другие.

Легко увидеть здесь еще одно самооправдание или возмущение. Он не упоминает здесь ни охоту и преследование жертвы, ни сексуальное влечение к трупам. Дело Нильсена – по всем стандартам сложное, требующее не одного ответа, но сразу нескольких. Тем не менее любопытно отметить некоторые подсказки в этом его утверждении. Потребность в сбросе напряжения очевидна. Что остается пока непонятным – так это то, почему Нильсен постоянно настаивает на своих иллюзиях о саморазрушении.

5. Прецеденты

Искушению сравнить Нильсена с другими серийными убийцами сопротивляться не стоит, поскольку аналогии могут на многое раскрыть глаза. Его дело явно перекликается в какой-то мере с делом Джона Кристи, повешенного в 1953-м за убийство шести женщин в доме № 10 на Риллингтон-Плейс в Лондоне. Кристи тоже приводил своих жертв домой и выпивал с ними, затем душил их и мастурбировал над телами, после чего укладывал их трупы под половицы. Он тоже говорил, что продолжил бы убивать, если бы его не поймали. Ласнера можно сравнить с Нильсеном в других аспектах: он также был ярым радикалом, презирающим самодовольных богачей, и хотел преподать «обществу» урок. Ландрю, француз, казненный в 1922-м, обладал схожим с Нильсеном чувством юмора – он предложил одной леди в суде, которая не могла найти себе место на скамейках для зрителей, занять свою скамью подсудимого; кроме того, он тоже считал себя атеистом. Но до сих пор единственной возможностью исследовать разум серийного убийцы было дело Питера Кюртена, одновременно наиболее интересного и наиболее ужасающего из всех убийц, включая Джека Потрошителя. В период между своим арестом и казнью Кюртен успел сформировать доверительные отношения со своим психиатром, доктором Карлом Бергом, которому рассказывал о самых потаенных своих мыслях и чувствах. Берг опубликовал записи их бесед, добавив к ним собственные выводы – получилась уникальная книга, вышедшая в английском переводе в 1938-м (и сейчас считающаяся невероятно редкой). Многие качества Кюртена, описанные там, показались бы читателю странно знакомыми, и когда Кюртен говорит, впечатление создается такое, будто это говорит Деннис Нильсен – иногда они использовали даже одинаковые слова.

Кюртен продиктовал полицейскому стенографисту мельчайшие подробности своих преступлений в хронологическом порядке, включая такие, в которых обвинений ему не предъявлялось и которые стали полнейшей неожиданностью для полицейских. Он помнил все с точностью, включая адрес, дату и время всех убийств, даже тех, что произошли за тридцать лет до его ареста. В его рассказе присутствовали некоторые преувеличения, но факты Кюртен всегда указывал достоверно. Ненадежной его память становилась, только когда дело касалось пикового момента убийства.

Кюртен