Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

разграничения между правильным и неправильным, но попутно внушило ему ощущение, что он ничего не стоит: какие бы грехи он ни замаливал, всегда оставалось еще бесчисленное множество других, которые требовалось преодолеть. «С горечью, свойственной юным, я осознал: для меня в этом мире нет надежды» (есть основания предполагать, что дедушка и бабушка Уайты похожим образом повлияли на Нильсена, который отчаялся соответствовать их ожиданиям). В юности Рингима обвинили в том, что он чересчур склонен к обману (боясь того, что его желания обнаружат, Нильсен научился держать свои чувства под замком).

Когда Рингим впервые встречает незнакомца, он совершенно поражен: тот выглядит в точности как он, и его тянет к нему «словно магической силой». Незнакомец утверждает, что лишь при одном взгляде на человека он может «постепенно принять его облик, а принимая его облик, я получаю доступ к самым потаенным его мыслям». Они становятся лучшими друзьями, и под воздействием незнакомца Рингим незаметно для себя начинает меняться. «Я привык считать его продолжением меня самого». Однако его прежние друзья ничего тревожного не замечают: «Они вовсе не полагали меня безумным, даже наоборот: утверждали, что я никогда не говорил прежде с такой страстью, с такой пылкостью, никогда не выражался в столь торжественной и впечатляющей манере». Он все сильнее убеждался, что «Рингимов» существует двое, и эта мысль со временем начала его угнетать.

Наедине с собой я дышал свободнее, и мой шаг был легче, но когда приходил он, сердце мое болезненно сжималось. В его компании я двигался и действовал так, будто на моих плечах лежит тяжелый, невыносимый груз… Мы были так похожи, что нас постоянно путали друг с другом, и я никак не мог разорвать эту связь.

Затем совершаются убийства, и читателю остается только гадать, совершил ли их сам Рингим (как считают другие персонажи) или же странный незнакомец, притворяющийся им. Или же Рингим и в самом деле сделал свое внутреннее зло внешним, невольно создав этого незнакомца, чтобы оправдать свою вину. Возможно, незнакомец являлся лишь плодом его воображения. Они даже говорят на эту тему между собой: «Правда ли, – спрашивает Рингим, – что у меня две души, которые управляют моим телом по очереди, и одна душа при этом совершенно не знает, что делает другая?» Ответ незнакомца поначалу уклончив: «Твое предположение недалеко от правды, – говорит он и добавляет: – В каждом из нас властвуют две различные природы». Едва ли можно представить более смелую экспозицию для философии дуализма[327].

Остается лишь отметить, что Рингим в конечном итоге приходит в столь глубокое отчаянье от непрекращающейся борьбы внутри, что сам начинает желать смерти, «воображая себя червяком или молью, которую кто-нибудь раздавит, и тогда я смог бы упокоиться с миром». Но Сатане осталась одна последняя победа, один последний грех для искушения, чтобы его добыча признала «определенную долю гордости в своем сердце за то, что его полагали ответственным за эти противоестественные преступления». Рингим получает удовольствие от мысли, что его признания напечатают и опубликуют: наглядное торжество гордыни. Все это мы видим и в Нильсене, который тоже жаждал смерти и с некоторым удовлетворением размышлял о собственной дурной славе, с нетерпением ожидая момента, когда эту книгу напишут и издадут.

Нильсен отличается от выдуманного Рингима тем, что прекрасно осведомлен о деятельности своего «двойника» и потому представляет собой, возможно, даже более подходящий сосуд для сатанинской силы. Сатане изначально требуется нечто существенное, чтобы развратить, а значит, ему необходимо поддерживать чувство морали в человеке как можно дольше, чтобы разрушение его души было абсолютным. Убийца должен отличать правильное от неправильного, должен знать, что поступает плохо, иначе дьявол будет посрамлен. Для убийцы бессмысленно не знать о собственных деяниях, иначе он с таким уже успехом мог бы их не совершать. Раскаяние и искупление грехов ослабляют дьявола – а значит, в таком случае Сатана лишь зря потратит время. Исполнить его замысел и окончательно уничтожить в человеке все хорошее позволяет именно жажда наказания, испытываемая преступником, поскольку, если он получает наказание, то подчиняется власти Сатаны и открыто празднует его триумф. Читатели знают, как часто Нильсен провозглашал, что его нужно наказать и что он готов к мести общества за его преступления. Мы вернулись к тому, с чего начали: «Теперь я знаю, что виноват и должен быть наказан. Что бы суд ни решил, я определенно этого заслуживаю». Дьявол победил.

Возможно, было несколько преждевременно с моей стороны назвать эту главу «Ответами». Люди вроде Нильсена не вписываются ни в одну существующую классификацию, их непостижимая порочность не предусматривает точных определений. В конечном итоге, к глубокому нашему сожалению, человеческий разум поистине непостижим. Люди, подобные Нильсену, сами, как правило, знают о своей уникальности и смотрят на наши попытки загнать их характер в понятные нам рамки со смесью веселья и презрения. Тед Банди говорил: общество хочет верить в четкое распределение людей на плохих и хороших, но стереотипы работают далеко не всегда. Нильсен с упреком писал о желании общественности определить его «типаж». Для такого поведения существуют эгоистичные причины: если бы Нильсена можно было классифицировать, он бы перестал вызывать у публики такой интерес, который целиком зависит от его загадочности. И в то же время приходится неохотно признать: он и Банди правы. Мы можем сколько угодно искать ответы, но не найдем того единственного, который прояснил бы для нас абсолютно все вопросы. Мы так и будем продолжать спотыкаться о пресловутые «подводные камни».

По этим причинам я старался не использовать слово «психопат», которое применяют сейчас повсеместно относительно любого преступника, чьи мотивы нам непонятны. У этого слова имеется столько толкований, что оно утратило свою полезность. Врачи признают: этот термин используется слишком часто, и, кроме того, поставить подобный диагноз официально практически невозможно. Так называемые психопаты могут какое-то время казаться совершенно нормальными – в том числе и для экспертов, поскольку они прекрасно приспособились скрывать свое заболевание и могут годами жить среди нас незамеченными. Человека могут называть психопатом еще до того, как его симптомы начнут привлекать внимание: ярлык обычно предвосхищает официальный диагноз. Таким образом, все мы являемся потенциальными психопатами, но только те из нас, кто совершит нечто ужасное и необъяснимое, получат этот ярлык. Иными словами, данный термин применяется к поступкам, а не к состоянию человека. До ареста никто бы и не подумал назвать Денниса Нильсена психопатом. И как же стоит называть психопата, который совершил психопатический поступок?[328]

Фоулер приводит полезную аналогию, помогающую разобраться с путаницей понятий: «При психотическом