Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

за тем, как бармен смешивает «Ред Булл» с «Бакарди» для двоих юных студентов-азиатов, приятели потягивали пиво. Они никогда раньше не захаживали в этот бар на Пиккадилли — территорию туристов. Но им обоим потребовалось что-нибудь выпить после того, как без пяти минут девять Карл, тяжело и часто дыша подстать гончему псу, подбежал к полицейскому участку на Савил-роу и вручил Джару жесткий диск. Переводя дыхание, Карл остался поджидать друга на улице, а Джар вошел внутрь и передал диск дежурному офицеру. Тот, похоже, ожидал его визита. Майлза Като Джар не видел.

Друзья, хоть и с трудом, но уложились в установленный полицейским срок. Антон долго отнекивался, допытываясь, почему вдруг Карл попросил вернуть диск, да еще и скопировать его. И заартачился еще больше, когда Карл попросил его обеспечить дополнительный уровень защиты оригинальной папки, зашифровав ее файлы. Джар надеялся, что шифрование затруднит Майлзу Като прочтение дневника, и таким образом он выиграет несколько дней, пускай даже несколько часов. Хотя вряд ли на это можно было серьезно рассчитывать.

— Спасибо тебе за то, что забрал жесткий диск, — наконец произнес Джар в знак примирения.

— Антон был не в восторге.

— Но он ведь зашифровал его?

— Он исчезал куда-то на час.

— Чем я тебе обязан?

— Пожизненным обеспечением кубиками хэша.

— Это то, что ты пообещал Антону?

— Если не получится, не стоит этим мучиться, — сказал Карл, бросая взгляд на часы и кладя свою пьяную руку на плечо Джара: — Она должна здесь появиться с минуты на минуту.

— Кто? — Джар огляделся по сторонам, но не узнал никого среди посетителей паба.

— Кто-кто? Отпадная блондинка Кирстен, конечно же.

— Карл?! — Джар не поверил своим ушам.

— Расслабься. Она не при исполнении. Обещала не упоминать о сегодняшнем утре.

— Но…

— Я ни слова не скажу ей о ее кембриджском двойнике. Или инверсионных следах. И о странном дыхании тоже не скажу. Не парься. — В знак заверения Карл поднял кулак.

Но Джар не ударил по нему. Вместо этого он стал искать в знакомых глазах доказательства предательства. Какого черта Карл предложил Кирстен присоединиться к ним? И почему он так сильно полагается на него?

— Мне как-то неловко. Я — ее клиент. По крайней мере, был таковым. Я не уверен, что захочу снова пойти к ней.

— Ну, так это еще один повод насладиться ее обществом сегодня вечером.

— Ты мог бы предупредить меня.

— Мне кажется, я только что это сделал.

— Ага, в тот самый момент, когда она должна прийти.

— Сделай я это раньше, ты мог бы сбежать. Ты ей нравишься. И она — горячая штучка.

— Так и действуй сам.

— Я — мужчина занятый.

— С каких это пор?

— С прошлой ночи. Если бы ты удосужился прийти сегодня утром в офис вместо того, чтоб дать себя арестовать, то услышал бы от меня подробный рассказ о прелестной Татьяне из Одессы.

— Я, пожалуй, пойду. — На Джара внезапно накатило желание уйти из паба, побыть наедине с собой и прояснить мысли. И он не может с ним совладать.

— Дружище… — В попытке удержать его Карл положил свою руку на руку Джара. — Останься ненадолго. Это пойдет тебе только на пользу. Немного расслабишься. Развлечешься.

— Ты не понимаешь, — сказал Джар, не обращая внимания на грубое взывание Карла к его ирландской натуре. Он не поведется на это. — Я солгал ей сегодня, чтобы отвертеться от ее расспросов.

— Ну, так солги снова. Она не будет возвращаться к вашему утреннему разговору.

— Это ты ей позвонил?

— Нет, она позвонила мне. По поводу статьи, которую я пишу о музыки и психологах. А потом она поинтересовалась, все ли у тебя в порядке.

— Когда?

«Расслабься! Карл — твой лучший друг», — говорил Джару внутренний голос.

— Сегодня вечером. Когда я был у Антона. Я сказал ей, что выпивка тебя взбодрит. И мы оба согласились, что это звучит не слишком профессионально. Она обещала избегать всех рабочих разговоров. А кроме того, ты ведь не платишь ей. Значит, у вас не настоящие отношения «клиент — терапевт», разве не так?

— Это она так сказала?

— Это мое беспристрастное видение ситуации.

— Господи, Карл, что ты мелешь!

— Да ладно, дружище. Тебе пора завязывать с прошлым. Нужно жить дальше.

— Мальчики, я вам не помешаю?

Джар повернулся и увидел Кирстен. Она стояла совсем рядом и улыбалась так, что в животе у него начало предательски урчать. На Кирстен было короткое платье красно-вишневого цвета и туфли на каблуках. И излучала она тепло и обаяние («как коварная сирена», — подумал Джар).

— Нет, мы как раз вспоминали тебя, — подмигивая Джару, сказал Карл. — Что ему заказать тебе из выпивки?

24

Корнуолл, лето 2011 г.

Сомневаюсь, что смогу сегодня вечером написать много. Я чувствую себя оцепеневшей, обреченной, сломленной. А еще я ощущаю какое-то странное раздвоение, как будто бы живу в мире, параллельном тому, в котором я жила до кончины отца. Этот параллельный мир практически идентичен моему прежнему миру, с одним лишь различием… В нем нет отца.

Его похоронили сегодня утром рядом с мамой, на кладбище при церкви Св. Павла, высоко над Маусхоулом — единственном постоянном месте в жизни нашей странствующей семьи. В этой крохотной корнуоллской деревушке я и пишу сейчас свои строки. В ней выросла моя мамочка. Ее мать, моя бабка, прожила здесь шестьдесят лет, но местные жители всегда считали ее чужой (или «залетной птицей», как они выражаются).

Мама унаследовала рыбацкий домик и приезжала сюда с отцом всякий раз по возвращении в Британию. Обычно они прогуливались по прибрежной тропке до Ламорны и оттуда добирались до Сент-Айвса, чтобы купить там картину и увезти ее с собой, в серую мидовскую квартиру где-нибудь в Пекине, Исламабаде или Дели. Хорошо помню рассказ отца о том, как ему однажды пришлось вернуть картину в галерею на следующий день после покупки. На той картине был изображен только пляж. Всего три полосы цвета — желтая, зеленая и голубая. Но поздно ночью, когда они с мамой за бутылочкой вина восхищались ее абстрактной простотой, отец вдруг разглядел на ней фигуру обнаженной гигантши с огромными грудями, лежащей в дюнах. Это просматривающийся неясный образ явно не был замыслом художника. Просто так играли краски. Но, как только родители его узрели, картина почему-то потеряла все свое очарование. «Мама была очень сердита, она сказала, что у меня развращенный ум», — признался отец.

После маминой смерти он привозил меня сюда по несколько раз в год, а то и в месяц. Помню, как ухаживала за маминой могилой, подрезая