Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

не проронил тогда ни слова. Когда мы позднее заговорили об этом, Джар сказал, что я придаю этому слишком большое значение: Мартин положил конец мучениям птицы, только и всего. И мне не стоит относиться к нему так предвзято. Возможно, он прав. Мартин — просто нелюдимый человек, чувствующий себя счастливее всего наедине с собою, в своей «рулевой рубке».

Несколько минут назад, уже ложась, я услышала, что Мартин и Эми о чем-то спорят. Джар даже не шевельнулся. (Он выглядит таким спокойным и безмятежным, когда спит, что будить его кажется преступлением.) Отец часто повторял мне, что женитьба Эми и Мартина сильно удивила его. Но отец тогда был пристрастным. Они с Эми были очень близки. И отец всегда считал, что должен защищать и опекать ее, как старший брат. Особенно, когда у Эми лет в восемнадцать случился нервный срыв — от слишком частых гулянок, наверное.

Отец и Мартин так и не смогли найти общий язык. Отец с предубеждением относился к большим фармацевтическим компаниям. Говорил, что слышал много ужасных историй о них в развивающихся странах: аморальных клинических испытаниях, сознательном завышении цен на жизненно важные лекарства ради коммерческой выгоды. Он говорил, что и Эми питала к ним естественную антипатию — до тех пор, пока ее подростковые неврозы не развились после универа в настоящее тревожное расстройство. Думаю, что стресс при реставрации известных картин — из-за возможности поцарапать скальпелем и микроскопом Брейгеля за 10 миллионов — способен превратить в невротика любого человека.

Сейчас Эми чувствует себя лучше, чем раньше, но она до сих пор не вернулась к своей работе. И меня это расстраивает.

Как бы там ни было, мне захотелось услышать, о чем спорили Эми и Мартин. Но дом у них большой («дом, который построил валиум», — шутил обычно отец), и наша спальня находится на противоположной стороне от кухни. Поэтому я тихонько прокралась по лестнице, мимо книжных полок, расположенных в алфавитном порядке (Кнаусгор рядом с Карре), и остановилась на верхней ступеньке, памятуя о том, что наступать на одну половицу не стоило — она всегда скрипела.

— То ты не встречаешься с ней годами, а теперь она сюда заявляется чуть ли не каждую неделю, — упрекал Эми Мартин.

— У нее из родных, кроме меня, никого не осталось. Нам просто необходимо видеться с ней чаще, — оправдывалась тетя.

— Она садится на заднее сиденье, как будто я — ее шофер, и всю дорогу ничего не говорит. Не понимаю, что Джар в ней нашел. — В голосе Мартина звучала обида.

Хотя он даже не подозревал о том, что Эми была с ним не до конца откровенна. Ведь мы с ней, бывало, встречались и в Лондоне, чтобы бурно потратить деньги — с поощрения Джара, который действительно понимал необходимость женского присутствия и влияния в моей жизни. Когда я была еще подростком, мы с Эми ходили на Оксфорд-стрит покупать лифчики. А после смерти отца шопинг-терапию заменила питейная терапия. Эми показывала мне любимые кембриджские заведения своей юности.

— Они решили приезжать в Кромер поездом, — сказала Эми.

— Все было бы ничего, если бы она хоть что-нибудь делала. Выгуливала собак. Готовила еду. Я не могу понять, почему ты одна хлопочешь.

— Родственники должны помогать друг другу, заботиться друг о друге, — проговорила Эми. Похоже, она пыталась чего-то добиться этим непростым разговором.

На какое-время воцарилась тишина; возможно, они переходили в другую часть кухни. А потом разговор возобновился вновь.

— Я знаю, что тебе сейчас нелегко, — послышался голос Эми. — Я понимаю это. Я только хотела сказать, что было бы здорово, если бы ты постарался найти с ней общий язык.

Пауза.

— Если ты пообещаешь быть повнимательнее ко мне — к нам.

Снова пауза.

— Мартин, не сейчас. У нас гости. — Голос Эми прозвучал игриво.

И тут разбилась тарелка. Я навострила уши, тщетно пытаясь расслышать хоть что-нибудь еще. «Может, следует разбудить Джара? — подумала я. — Проверить, все ли в порядке с Эми?» Мартин рослый и физически сильный человек. Но он никогда не выходил из себя, по крайней мере, в моем присутствии. Мне показалось, что я услышала приглушенные рыданья. Нет, наверное, просто разыгралось воображение. И, больше не переживая за скрип половиц, я быстро спустилась по лестнице в свою комнату.

Стоило мне юркнуть в постель, как Джар положил на меня свою ногу. Я попыталась рассказать ему о том, что услышала. Но сон не отпускал его.

— Все пары спорят и ссорятся, — только и смог вымолвить он, и улыбка подернула его с трудом шевелившиеся губы. — Все, кроме нас, конечно.

33

— Я должна перед вами извиниться. Я слишком много выпила.

— Мы все перебрали.

— Это было непрофессионально. Мне не следовало приходить.

Кирстен сидела за своим столом. Джар — на софе. Она снова выглядела так же, как в их первую встречу: все пуговицы на блузке застегнуты, серьезная и деловая.

— Мы можем общаться дальше, как будто той ночи не было? — интересуется она.

— Давайте попробуем.

— Отлично. Я хотела бы задать вам целый ряд вопросов о ваших галлюцинациях после утраты Розы — это нужно для моего исследования.

Джар молчал. Он понимал, что Кирстен не ожидала его прихода сегодня — после того, как три дня назад они так знатно наклюкались в баре. Позвонив в домофон на Харли-стрит, он явно застал ее врасплох. Но сейчас она держалась хорошо, вынужден был признать Джар, даже глазом не повела, когда он появился в дверях.

Было странно, что он снова сидел в этом кабинете с высоким потолком в джорджианском стиле. И уже близок к тому, чтобы спросить Кирстен о Розе, но при этом оставался совершенно спокойным. Джар размышлял о сегодняшней встрече со вчерашнего дня, с тех пор, как расстался с Эми. И сейчас его удивляет только одно — почему Кирстен продолжала притворяться.

— Мы можем вернуться к вашему последнему видению? К тому, на Паддингтонском вокзале?

— А это нужно?

— Простите?

— Нужно ли нам продолжать все это? Вы ведь плутуете.

— Я не понимаю вас, Джар.

— Мне все известно о Карен. — Джар сглотнул, явно начиная нервничать.

— А кто такая Карен?

Так! С него довольно! Джар резко встал с софы и направился к столу Кирстен. Он сознавал, что напугает ее. И сам боялся себя. Он никогда не был вспыльчивым и склонным к конфронтации. Но что-то в нем сломалось — похоже, сказались пять лет крушения надежд, разочарований, неверия других людей и его недоверия ко всем.

— Я солгал. В прошлый раз, когда был здесь.