Зарубежный детектив-2. 2026. Компиляция. Книги 1-9 - Алисия Хименес Бартлетт

Теперь она не просто дрожала, тело ее ломали настоящие конвульсии, но я не отступала:

– Что произошло? Говорите, что произошло!

Ноги больше не держали ее, она согнулась пополам и, громко рыдая, повалилась на пол.

– Не знаю, я не могу сказать, нет.

– С ней совсем плохо, инспектор. Надо бы кого-нибудь позвать, чтобы ей помогли.

И тут я поняла, что пора разжать челюсти. Что я тоже потеряла над собой контроль и надо взять себя в руки. Росарио лежала на полу, сжавшись в клубочек.

– Позовите директрису, Гарсон, – сказала я и, не оглядываясь, вышла.

Что ж, было бы преувеличением сказать, что мы добились всего, за чем пришли, но кое-чего все-таки добились. Росарио призналась: она знала о подготовке убийства, мало того, она хотела, чтобы оно совершилось. Картина получилась бы полной, если бы она открыла нам главный мотив преступления, но теперь докопаться до него будет гораздо легче. Уже выйдя на улицу, я обернулась к Гарсону:

– Поторапливайтесь, у нас очень мало времени.

– Мы пойдем с этими новостями к судье Муро?

– Быстрее, черт возьми! Сейчас они позвонят мужу Росарио, и там такое начнется!.. Пошли отсюда быстрее!

Мы переступили порог женской тюрьмы, прекрасно отдавая себе отчет, что у нас нет санкции судьи, позволяющей снова допросить Элису Сигуан. Однако в тюрьме нас хорошо знали, поэтому про соответствующую бумагу никто и не вспомнил. Элиса тоже не удивилась, увидев нас; она либо плохо знала свои права, либо ей на них было просто-напросто наплевать.

Она старалась сохранять прежние выдержку и твердость, но к ним, пожалуй, прибавилась еще некая безучастность, которая словно пеленой затянула ее взгляд и замедляла движения.

– Как дела, сеньоры? Зачем я понадобилась вам на сей раз? – спросила она с налетом вялого цинизма.

Мой ответ прозвучал словно выстрел:

– Ваша сестра Росарио во всем созналась.

Элиса разом переменилась, теперь она была похожа на кошку, которая выгибает хребет, готовясь к нападению. Мне показалось даже, что я вижу, как волосы у нее на голове встают дыбом, а руки, протянутые ко мне, растут в длину. Я здорово испугалась и подумала, что вот сейчас она кинется на меня, но всю свою ненависть Элиса сконцентрировала в словах:

– Что вы с ней сделали? Что вы сделали?

– Ничего. Мы побывали в приюте, где она работает, сказали, что хотим поговорить с ней, и она согласилась. Но, прежде чем началась наша беседа, она по собственному почину сообщила, что прекрасно знала о планах убийства отца. А еще она сказала, что Нурия виновата не меньше, чем вы.

– Будьте вы прокляты, инспектор, всеми силами души проклинаю вас! Как вы могли пойти к ней, зная, какая она слабая и ранимая! Вы показали, как мало в вас человечности, вы показали…

– Можете проклинать меня сколько вам угодно, Элиса, это ничего не изменит. Больше вам не придется лгать, что вы одна совершили это преступление.

– Но вы ведь уже получили одну преступницу, зачем вам понадобилось копаться в грязи?

– Мне нужна не преступница, мне нужна правда. Почему, Элиса, почему? Почему вы с сестрами после долгих лет, прожитых с отцом-тираном, и уже оказавшись вне его власти, вдруг решаете убить его? Только не говорите, что вы опасались за судьбу фабрики! Это не могло быть главной причиной, в крайнем случае – одной из причин. Скажите мне, что случилось, скажите же наконец – уже нет никакого смысла скрывать правду. Я не отступлюсь, пока не узнаю ее, даже если дело у меня заберут, даже если суд уже вынесет свое решение.

– Вы не выпустите добычу, как хорошо натасканный пес.

– Не выпущу. Как сотрудник полиции, я могла бы уже отойти в сторону, но как человек хочу найти ответы, хочу разобраться в том, что не способна понять. Почему такая ненависть, такое отвращение много лет спустя? Почему такая злоба?

Слово “злоба” ударило ее как хлыстом, и она, словно лошадь от внезапной боли, вскинула голову. Потом долго молчала. Я заметила, что мой помощник собирается что-то сказать, и жестом остановила его. Молчание продлилось почти минуту, но, как ни странно, в комнате не чувствовалось ни малейшего напряжения. Она о чем-то думала, а я не мешала ей думать. Наконец она произнесла:

– Я хочу заключить с вами договор.

– Продолжайте, я готова вас выслушать.

– Этот мужчина не должен присутствовать при нашем разговоре.

– Младший инспектор Гарсон – моя правая рука, и любое соглашение, которое я могла бы подписать с вами…

Она досадливо перебила меня:

– Такое начало ничего хорошего не обещает. При нем я говорить не стану, это непременное условие.

Я повернулась к Гарсону. Тот мгновенно все понял. Не выказав ни малейшего неудовольствия, он поднялся и, подобно джентльмену, покидающему свой клуб, тихо простился и вышел.

Когда мы остались с Элисой вдвоем, я заметила, что она, закрыв глаза, целиком погрузилась в себя, словно буддийский монах, который готовится распевать главную мантру. Я опять не стала ее торопить. Наконец она открыла глаза и сделала три глубоких вдоха, точно собиралась начать длительное погружение. Потом, слегка успокоившись, заговорила: – Я знаю: нелепо просить полицейского, который тебя допрашивает, чтобы он сохранил полученные сведения в тайне. Но случилось так, что меня допрашивает женщина. И я прошу вас: выслушайте меня, и пусть это останется между нами. То, что я собираюсь вам рассказать, никак не повлияет на решение суда, поэтому вы должны пообещать мне, что будете молчать.

Господи! С таким я еще не сталкивалась! Ну что на это можно ответить? Я знала, все время помнила, что долг мой скорее требовал отвергнуть подобное предложение, потому что оно было странным, потому что оно было немыслимым, а также абсурдным. Однако существовали две мощные причины, толкавшие меня к согласию. Первая, сознаюсь без обиняков, – любопытство, вторая – жажда узнать правду, и обе эти причины вели себя внутри меня как закусившие удила кони. Кроме того, что-то смутно подсказывало мне: я поступаю правильно, я каким-то непонятным образом помогаю установить справедливость.

– Согласна, – услышала я собственный голос, хотя мне самой было трудно поверить в то, что мной принято такое решение.

– Это ничего общего не имеет с теми привычными договоренностями, которые случаются между полицейским и преступником. Это не похоже на кино, инспектор: “Если я расскажу вам то-то и то-то, вы поспособствуете, чтобы мне снизили наказание на два года…” Нет, мне не нужно ничего, кроме вашего молчания, молчания без обмана. Вы веруете в Бога?

– Какое