Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– Всё в порядке, миссис Кокер? – громко спросил Хоукер, смело возникнув в дверях с намерением нарушить эту живую картину.

Прицел Аццопарди дернулся к Хоукеру. Выстрел был оглушителен, звук заметался внутри черепа Нивена, отражаясь от стенок. На краткий миг Нивен вновь оказался на поле боя. Часть орнаментальной лепнины осыпалась с потолка, и гипсовая пыль снегом осела на Хоукера, теперь неподвижно лежащего на ковре.

Нивен стремительно бросился на Аццопарди и сбил его тушу на пол, «люгер» отлетел. На ощупь Аццопарди был как пузырь с жиром. Нивен несколько раз ударил его головой об пол, это казалось простейшим способом вывести противника из строя. Однако стоило Нивену встать на ноги, и Аццопарди тоже вскочил, надвигаясь, как неуклюжий медведь, желающий раздавить противника в объятиях. Нивен принял боксерскую стойку, готовый к бою, но тут прогремел еще один оглушительный выстрел, и медведь рухнул.

Нелли держала «люгер». Он выглядел нелепо огромным у нее в руках. Гипсовая пыль продолжала сыпаться сверху. О боже, когда же это мать научилась обращаться с оружием? (Оказалось, охотилась на оленей в шотландских нагорьях со своим отцом.) Нивен опустился на колени рядом с Аццопарди и проверил пульс, хотя глаза у того остекленели, а по белой манишке расползалось большое красное пятно.

Хоукер, призрачный от гипсовой пыли, с трудом сел, удивленный тем, что жив и только задет выстрелом.

– Господи Исусе, – прочувствованно произнес он.

– В порядке? – спросила Нелли.

Он понял, что иной благодарности от нее не получит.

* * *

Вызвали Ландора, и он привел людей, которых легко подкупили, чтобы убрать тушу Аццопарди. Они вывезли его в строительном фургоне на Кэнви-айленд, а там спустили в реку на отливном течении, далеко за пределами досягаемости Дыры Мертвеца.

И в ту минуту дрозд запел[122]

Фробишер был так одурманен поцелуем, которым Гвендолен одарила его у «Сфинкса», что, пересекая Лонг-экр, не заметил несущийся на него грузовик. Тот ехал из Сполдинга, направляясь в Ковент-Гарден, и, когда затормозил, часть груза вывалилась – кочаны капусты покатились по дороге, как головы из-под гильотины.

* * *

Гвендолен не раз приходилось дежурить у смертного одра, но это бдение было, наверное, самым тяжелым из всех.

– Он долго не протянет, – прошептала медсестра, когда Гвендолен подняла мраморную руку и коснулась мраморного лба. Массивная черепно-мозговая травма.

– Почему ты не смотрел, куда идешь? – сердито сказала она сквозь катящиеся слезы.

Но упреками Фробишера было уже не достать.

Он пришел в восторг, обнаружив, что внезапно перенесся с грязной лондонской улицы на сенокосный луг в полном летнем убранстве. Он шептал про себя названия полевых цветов. Петуший гребень и красный клевер, журавельник, манжетка, лисохвост луговой. Какие прекрасные слова. Он хотел бы показать все эти цветы мисс Келлинг.

Чибис, потревоженный, вспорхнул с наземного гнезда. Закричал кроншнеп. И… о, какое наслаждение!.. – аромат сирени в переулке. Его душа воспарила. Он может сложить с себя ношу. Он дома. Наконец-то.

Долгое созревание

– Итак, сегодня я нашел агента для «Эпохи блесток», – радостно сказал Рамзи. – Он говорит, что без проблем пристроит издателю.

– Ты уже закончил? – спросил Геррит. – Я думал, ты только начал.

Он как животное, подумал Рамзи, конечности расслаблены сном, но в любой момент готовы к движению. Они лежали голые в постели, Геррит закинул одну большую татуированную руку за голову, а другой обнимал Рамзи за плечи. Пошевелился и потянулся за сигаретами, раскурил две и дал одну Рамзи. Рамзи с наслаждением вздохнул. Его жизнь наконец началась.

* * *

Фреда так и не вернулась в «Сфинкс». Она узнала того, кто спас ее из Темзы, – тот самый добряк-полицейский, что дал ей полкроны, но какой бы ни был добряк, а все равно полицейский, и, как только он вытащил ее из воды, сразу сказал, что ее ищут, а она не собиралась задерживаться и выяснять, кто именно. Но она до конца жизни жалела, что не поблагодарила его: ведь он рисковал жизнью, чтобы ее спасти. В Йорк она тоже так и не вернулась. Больше никогда не видела свою мать и Сисси, даже не послала им весточки из своей новой жизни.

Мисс Фэй Ле Монт посетила свой первый «катран» неделю спустя, уговорив Рамзи взять ее с собой и представить. Это было скромное сборище, просто люди проигрывают по маленькой и получают от этого удовольствие, и Фреда мошенничала, лишь когда ее загоняли в угол, что бывало нечасто. Они вдвоем старались ходить каждый раз в другое место, на случай если люди станут опасаться маленькой карточной мошенницы, проникающей на их вечера. Фреда была щедра к Рамзи, поначалу делилась с ним прибылью, но в конце концов начала ходить на игры сама.

Рамзи это не беспокоило, его книгу приняло лондонское издательство, и он теперь ни о чем другом не мог говорить. Мой роман то, мой роман сё. Он назывался «Эпоха блесток» и вызвал некоторый интерес среди «литературной публики», как называл Рамзи этих людей в разговоре с Фредой, потому что он написал «романоклей»[123]: это означало, что там выведены живые люди под другими именами – то есть, с точки зрения Фреды, почти как в жизни. Она прочла несколько страниц, но чтение шло тяжело, и она скоро бросила. Другие тоже бросали, интерес к роману длился недолго, и тираж разошелся не весь. Рамзи написал еще два романа, но не нашел для них издателя. «Эпоха блесток» исчезла из продажи через пару лет, возмущенно рассказал Рамзи Фреде. То был последний раз, когда она его видела – во время «Странной войны», она тогда держала маленький бар в Мэйфере, который купила на доходы из «катранов». Довольно шикарное заведение, и оказалось, что принаряженная Ванда неплохо смотрится за стойкой бара и клиенты ее любят. Когда началась настоящая война, Ванда, несмотря на возраст, вернулась к своему прежнему ремеслу, слишком прибыльному, чтобы им пренебрегать. Мальчикам в форме нужна материнская забота, говорила она. «Ну, можно это и так назвать», – сказал бы Дункан.

Фреда прожила долгую жизнь вдали от сцены и закончила свои дни владелицей паба в Саффолке, который купила после войны. К тому времени она была замужем, родила дочь и настояла на том, чтобы назвать ее Флоренс в честь потерянной подруги, – старомодное имя, которое новая Флоренс ненавидела всю жизнь. Когда пришли бурные шестидесятые, Флоренс стала манекенщицей и перекрестила себя в Дженни.

Под конец войны, когда Фреда еще жила в Лондоне, ей