Аромат апельсинов - Кэти Джордж

– Что «даже», Оливер?

– Он пнул одного из них, Чарли Бейтса, и тот скатился по лестнице. Я слышал, как он упал. Это было ужасно, мисс. Но он даже не заплакал.

– Чарли – крепкий орешек, – бормочу я.

– Я уверен… – начинает Оливер и снова умолкает.

Я склоняю голову набок и выжидающе смотрю на него. Я озадачена тем, что мальчик выражается как образованный. Фейги назвал бы это «речистый». И я задумываюсь, где Оливер научился так говорить и как ему удалось сохранить это умение.

– Уверен, что, если бы я был с ними, у них получилось бы лучше, – заявляет он.

Я не могу сдержать улыбку.

– Ты так уверен?

В тишине раздается треск поленьев в камине, ветер стучит в окно, и у меня по спине бегут мурашки от холода. Я кутаюсь в шаль. Погода на улице отвратительная, а здесь уютно, и я вполне могу поболтать с мальчиком.

– Чем ты занимался раньше, Оливер? – спрашиваю я. – До того, как оказался здесь.

– Я работал у гробовщика, мисс. За городом. У человека по фамилии Сауэрберри. Я должен был ходить с мистером Сауэрберри по людям… людям, которые потеряли любимых, детей… и просто молчать и выглядеть «как ангелочек», как говорил мистер Сауэрберри.

– Понятно. А почему ты убежал?

– Меня укладывали спать в гробы, мисс. В пустые деревянные ящики. Мне было страшно, очень страшно. И миссис Сауэрберри меня не любила. Мистер Сауэрберри любил, но не смел защищать меня перед женой. А еще была девушка по имени Шарлотта, работавшая на кухне. Она тоже меня не любила. Не знаю, почему они меня не любили. Я старался быть хорошим. Но это все были мелочи, на самом деле. Хуже всех был работавший там взрослый парень по имени Ноа Клейпол, приютский мальчишка, а не сирота из работного дома вроде меня. Он меня все время задирал и командовал мною, а еще пинал меня, словно собаку, когда ему вздумается. Понимаете, приютские мальчишки считают, что они лучше сирот из работного дома. А Ноа Клейпол, думаю, еще и завидовал, потому что мистер Сауэрберри брал с собой к клиентам меня, а не его. А еще он говорил гадости о моей маме. Которые мне не нравились. Которые меня расстраивали.

– Мне жаль это слышать.

Оливер подносит иголку к платку, но его пальцы дрожат.

– А что было потом? – осторожно спрашиваю я.

– О, мисс… – Оливер кладет на стол иголку и платок, и в его глазах появляются слезы. – Я ударил его. Не сдержался. Ударил так сильно, что он упал на землю. А потом они все накинулись на меня и били до тех пор, пока я весь не покрылся синяками, а потом заперли. Но я не жалею. Я не позволю говорить так о моей матери.

– Что они говорили, Оливер?

– Он… Клейпол… говорил, что она была «совсем падшая» и что хорошо, что она умерла, потому что иначе ее упекли бы работать в Брайдуэлле или выслали. Или повесили бы. А еще он сказал, что последнее было вероятнее всего. И вот тогда я вскочил, хоть он и намного больше меня, мисс, схватил его за горло и тряс, пока он зубами не залязгал, – мальчик замолкает, чтобы перевести дыхание. – Мисс, я поступил плохо?

– Не думаю, Оливер, – бормочу я и накрываю ладонью его дрожащую руку.

– Потом меня снова выпороли и отправили спать среди гробов, а еще позвали мистера Бамбла – бидла[2], отвечающего за работный дом, – чтобы он забрал меня обратно. Тогда я и сбежал, едва рассвело, пока не пришел мистер Бамбл. Я не хотел возвращаться в работный дом. Мы там так голодали, мисс, что как-то решили выбрать одного из нас, чтобы тот поговорил с начальством по поводу еды, и выбор пал на меня. А когда я попросил давать нам больше каши, мистер Бамбл избил меня тростью, мисс, и бросил в одиночную камеру. Он был жестокий, совсем не добрый человек.

Оливер останавливается, чтобы перевести дух, и продолжает рассказ.

– Но, когда я уходил, случилось еще кое-что, и я не могу это забыть. Я остановился возле работного дома, мисс, и увидел Дика, моего друга, который полол огород за забором. Я окликнул его, чтобы попрощаться, и… и… – мальчик взволнованно вскакивает из-за стола. – И он сказал: «Благослови тебя Господь». Никто раньше мне такого не говорил, мисс. Я расплакался. Мне казалось, что наступил конец света. И что мне было делать? Куда идти?

– Благослови тебя Господь, Оливер, – тихо говорю я. – Вот видишь? Я тоже это сказала, – я развожу руки. – Иди сюда.

Я привлекаю его к себе, поднимаю, и малыш сидит у меня на коленях, пока не перестает дрожать. Когда я отстраняюсь, его голова запрокидывается, и он обмякает в моих руках. Словно во сне. Как иногда бывает с женщинами. Но это неудивительно. У парня была истерика. Для него это слишком.

Я укладываю его на одну из постелей, укрываю одеялом и, взяв со стула капор, выхожу из комнаты так же тихо, как и вошла.

* * *

На улице льет косой дождь. Вокруг клубы дыма, тумана и пара, и мне приходится придерживать юбку и шаль от ветра, грозящего сорвать их с меня. Вприпрыжку, едва не поскальзываясь, я добираюсь до «Калек».

Пока я, оказавшись внутри, дрожу от холода, отряхиваясь от дождя, к стойке выходит Барни.

– Ты где быда? – спрашивает он, говоря по обыкновению в нос, и озирается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. – Я тебя жду с позавчедашдего ддя.

Он протягивает записку. На ней печатными буквами написано: «Четверг, пять часов».

Печатными буквами. И аккуратно. Значит, мистер Руфус уже заподозрил, что с чтением у меня не ахти.

– Какой сегодня день, Барни? – тихо спрашиваю я.

– Четведг, – отвечает он, и мы оба смотрим на висящие на стене часы. – Четведг и подовида пятого, – объявляет он. – Тебе дудше поспешить.

Глава 9

У меня нет времени зайти домой и умыться или вообще привести себя в приличный вид. Нужно бежать прямо сейчас, или я опоздаю. А опаздывать я не хочу.

Я бросаюсь к двери, и в этот момент в трактир вваливается Билл.

– Эй, куда это ты собралась? – рявкает он, хватая меня за руку.

Он весь мокрый, вода стекает с него струями. А еще он отвратительный. Отвратительно злой. Его смуглое лицо потемнело от гнева.

– Ай! – вскрикиваю я. – Мне же больно…

– Куда ты собралась?! – снова спрашивает он.

– Я… я… я… – в голову ничего не приходит. – Мне надо помочь