Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

За моими словами следует недолгое молчание, после которого Беа говорит:

— Ты действительно настолько тупая или притворяешься? С каких пор ты у нас заделалась юристом?

Похоже, совесть не грызет ее так сильно, как меня. Беа, которую я всегда знала, не жестокая, а наоборот, пусть и прямолинейная, но сострадательная, добрая. А та Беа, что стоит сейчас передо мной, просто очень напугана.

— Здесь ведь не просто непреднамеренное убийство, — говорит она. — Мы отнесли ее в лес и спрятали, а это уже сокрытие преступления. — Для большего эффекта делает паузу. — Так что засунь свою совесть куда подальше и подумай о своих детях.

Как только Беа уходит, я бессильно падаю в кресло и сижу так часов шесть, пока домой наконец не возвращается Джош с детьми. С улицы доносятся их голоса, и я скорее нахожу себе занятие, чтобы казалось, будто всё в порядке вещей.

Лео

Наши дни

В школе ко мне подходит Пайпер Ханака.

— Привет, Лео. Можно тебе кое-что показать?

Я тем временем в третий раз пытаюсь открыть свой шкафчик, потому что Адам Белтнер уже дважды его наглухо захлопывал, и оба раза я молча это стерпел, из-за чего Адам обозвал меня трусом. Дать сдачи, конечно, можно, но тогда он просто сотрет меня в порошок. Тут что ни делай, все равно останешься в проигрыше.

Тебе повезло не знать, что такое старшая школа. Это та еще дичь.

— Ну да, почему нет.

Сегодня игра, поэтому девочки из группы поддержки одеты в юбки. Настолько короткие, что пятая точка у Пайпер едва прикрыта, и перед глазами у тебя одни ее ноги. На собственном горьком опыте я усвоил, что смотреть на них нельзя, иначе обзывают извращенцем. Поэтому я вообще не смотрю на Пайпер, делая вид, будто что-то ищу в шкафчике.

— Я видела в газете фото Дилайлы.

— Я тоже.

— Все это так грустно…

— Да, есть такое.

— Хотя вроде бы и радоваться надо, она же вернулась…

Что ответить, я не знаю, поэтому перехожу ближе к делу:

— Ты что-то хотела показать.

За всю жизнь я ни разу ни с кем не встречался. Да что там, я и не нравился никому. В девятом классе мне на физре сказали, что я нравлюсь девчонке по имени Молли. Ужас, до сих пор все это вижу в кошмарах. Так вот, через три дня, кое-как собравшись с духом, я пригласил ее на вечер встречи выпускников. Оказалось, меня надули. Когда Молли мне отказала, все так и покатились со смеху. Ее, оказывается, уже пригласил одиннадцатиклассник из футбольной команды.

— Когда Дилайла пропала, мама заставила меня избавиться от всех вещей, которые с ней связаны, — говорит Пайпер. — Посчитала, что хранить их не слишком нормально… Полный отстой. У меня, например, была одна из подвесок «Лучшие подруги», которые мы с Дилайлой носили. Так вот мама заставила ее выкинуть — мол, без второй подвески она не имеет смысла. Я так сильно плакала, что она купила мне новую пару подвесок и сказала: «Подари, кому пожелаешь». Знаешь, пусть мне и было всего шесть, просто взять и вдруг забыть свою лучшую подружку я не могла.

— И кому ты подарила новую подвеску?

— Лили Моррис. Помнишь ее? Она больше не живет здесь — переехала в Северную Каролину, когда нам было по двенадцать.

Я качаю головой — нет, не помню.

— Да и не важно. Лили была так себе подругой. В четвертом классе она пустила слух, будто я опи́салась, когда смеялась.

Интересно, правда ли это? Если да, то даже мило.

— Так вот, одну фотографию Дилайлы мама все-таки разрешила оставить.

— Здорово, — говорю я, хотя на самом деле со стороны миссис Ханака было довольно подло заставлять Пайпер выкинуть вещи, которые напоминали о тебе. Папа, наоборот, сохранил абсолютно всё. Твои радужные ботинки с блестками так и простояли у входа одиннадцать лет. Видела, наверное.

Пайпер показывает мне фото. На нем крупным планом вы с Пайпер — прижимаетесь друг к другу щеками. Ты тут совсем еще ребенок. Полубеззубая улыбка, рыжие волосы, веснушки — та же счастливая девчонка, что танцевала на папиных видео, а не запуганная, как сейчас…

— Короче, я тут шарилась в интернете, искала, может ли ямочка на подбородке со временем пропасть. И знаешь что? Не может.

Несмотря на то что болтают про меня всякие Адамы Белтнеры и прочие, я не идиот и понимаю, к чему клонит Пайпер. Только не понимаю, что об этом думать.

Пайпер вырезала из свежей газеты твою фотографию. Ханака, наверное, единственные, кто в наш век до сих пор покупает обычные бумажные газеты. Обе фотографии — газетную, которую какой-то козел-репортер сделал вчера, и ту, где тебе шесть, — она ставит рядом. В основном они практически одинаковые: рыжие волосы, зеленые глаза, за исключением как раз ямочки на подбородке. Я раньше в принципе никогда не обращал на нее внимания, потому что в глаза не бросалась. Такие вещи обычно замечаешь, только когда тебе на них указывают. Зато сейчас, когда я о ямочке знаю, одну ее и вижу. Но самое главное, что на вчерашней фотографии никакой ямочки нет. Вообще. Гладко.

Тут раздается звонок. Я оглядываюсь по сторонам, а в коридоре уже пусто — мы опоздали на урок.

Пайпер начинает пятиться.

— Не злись на меня, Лео, — прижав к себе учебники, произносит она и убегает.

Мередит

Одиннадцать лет назад Май

— Я должна признаться, — мрачным голосом произносит на том конце провода Шарлотта.

Уже вечер. Джош с детьми вернулись домой несколько часов назад и теперь сидят в соседней комнате, смотрят на диване телевизор. У Джоша на коленях раскрытая книга, но смотрит он, посмеиваясь, все равно в экран. Как трогательно, что мужчина тридцати шести лет способен радоваться дошкольным передачам.

— Кое-что случилось, — продолжает Шарлотта, и у меня создается впечатление, будто она знает про нас с Беа.

Внутри нарастает паника, земля уходит из-под ног. Я сейчас на кухне: только что вымыла посуду и протерла стол. На словах Шарлотты я оседаю на стул.

— Что такое? — спрашиваю. Воздуха не хватает, сердце в груди колотится.

— Над Лео издевались, — сознается Шарлотта, после чего не выдерживает и дрогнувшим голосом восклицает: — О господи, Мередит! Прости меня, я так виновата… Должна же была догадаться!

— А как бы ты догадалась? — спрашиваю я, туго соображая из-за неожиданности новостей.

— Это ведь моя работа! К тому же ты