Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

— Когда я должен выезжать? — спросил Дорн.

— Когда угодно. Хоть завтра.

«Почему им вдруг понадобился Иден? Что это — переориентация всего курса в отношениях с Великобританией? Чемберлен перестал устраивать? Или это зондаж перспективы? Или вообще попытки сепаратных контактов?» — спрашивал себя Дорн. Но как бы там ни было, служебного расследования не последовало, и неважно почему, просто повезло, а завтра он уедет из Берлина и сможет проводить Нину. Нет, в Бивер-хилл ее, конечно, уже не застать, но если завтра к вечеру успеть в Дюнкерк, то… Значит, из Берлина, пользуясь благожелательным напутствием Гизевиуса, он должен выехать сегодня вечером. «Судьба на вечную разлуку, быть может, съединила нас» — вертелась строчка… Однако пока я еще в Берлине, нужно обязательно повидаться с фон Шелией».

Они встретились в курительной охотничьего ресторана у Бранденбургских ворот. Фон Шелия невозмутимо дымил гаванской сигарой. Дорн раскрыл портсигар, присел рядом с дипломатом. Коробок спичек оказался пуст, и Дорн просяще улыбнулся соседу. Фон Шелия тут же поднес зажигалку, и чужие уши лишь отметили бы благодарность за услугу:

— Спасибо за все, — Дорн имел в виду переданные ему фон Шелией материалы переговоров польских и румынских генштабистов.

Когда наконец остались вдвоем, Дорн быстро спросил:

— Что за слухи о походе на Украину? Что имеется в виду — Советская Украина или территории, принадлежащие Чехословакии, Польше, частично Румынии и Венгрии? Наше управление бурлит ими, но никто ничего точно не знает.

— Я буду вести переговоры по этому поводу. Речь идет о плане создания Карпатской Руси с дальнейшим присоединением основной украинской территории, принадлежащей Советскому Союзу. Лично я, я сам, буду вести переговоры с вице-директором политического департамента польского МИД Колыбянским. Постараюсь записать одну из наших бесед — надеюсь, итоговую — на пленку. Но как пленка окажется у вас?

Дорн на секунду задумался.

— Наверное, так… Если я сам не смогу попасть в Варшаву, к вам домой по телефону позвонит мужчина и тут же скажет, что ошибся номером. Вы тоже повесите трубку. В тот же день вам ровно в семнадцать ноль-ноль нужно будет посетить магазин мужской галантереи на Новом Свите. Мой человек сам подойдет к вам и спросит, не могли бы вы разменять пятьдесят злотых.

— И я должен буду разменять ему эту купюру? — спросил фон Шелия.

— Вы ответите: «Кажется, кроме марок у меня есть и злотые». Потом разменяете как можно мельче, чтобы удобнее было среди купюр передать конверт. Пленка должна быть без бобины, разумеется.

— Приметы этого человека?

— Пока я не знаю, кто направится к вам. — Дорн тут же подумал об О’Брайне.

В курительную вошли, Дорн погасил сигарету, поклонился фон Шелии и стремительно вышел. А фон Шелия, прежде чем уйти, дождется еще одного заядлого курильщика, заведет с ним легкую беседу, чтобы в случае необходимости кто-то мог подтвердить, что дипломат беседовал именно с ним, а вовсе не с гауптштурмфюрером СС.

Дорн поехал домой, на свою старую берлинскую квартиру, чтобы переодеться и собраться. Надо заглянуть к хозяйке, опять заплатить ей вперед, хоть и немил Берлин, отказ от постоянной квартиры в столице рейха мог бы кое-кого насторожить.

Звонок в дверь был неожидан и неуместен. Дорн отряхнул мокрые руки и, досадуя, пошел открывать. Это был капитан Редер. Лицо загорелое, обветренное. Почему это он явился без предупреждения?

— Я узнал, что вы здесь, — капитан добродушно улыбался, — и решил, что повидаться нелишне, тем более я оттуда, из Аша. Позорное отступление перед превосходящими силами противника было закамуфлировано словами о миролюбии фюрера, который раздумал начинать войну. Вот как! И почему считается, что армия состоит из сплошных узколобых ефрейторов? По образу и подобию?

— Я крайне рад видеть вас, капитан, — улыбался Дорн, — но одну минуту. — Он вернулся в ванную комнату, выключил воду, загасил колонку.

«Может быть, я смогу обратиться за помощью к Редеру, чтобы О’Брайну не клянчить командировку, в которую еще могут и не отправить? А чем мне поможет Редер? У него наверняка найдется кто-то, кто может поехать в Варшаву. Но дело в сроках, которые называет фон Шелия, — вопрос должен проясниться только в сентябре. Почему бы, действительно, не поговорить с Редером?..»

— Скажите, капитан, вы не знаете, никто не собирается в сентябре в Варшаву? Есть крайне важное дело.

— Фюреру туда еще рано, значит, я не соберусь… — усмехнулся Редер. — Но подумать можно. А что?

— А зачем мне вам объяснять, если у вас нет конкретных предложений? Вот у меня есть: хотите перекусить?

— Никогда не отказываюсь от гастрономических радостей — в мире становится все меньше удовольствий. Говорят, в армии скоро запретят употребление табака и объявят «сухой» закон. Да и к ограниченному пайку фюрер приучит нас в самом ближайшем будущем.

— Да, я знаю, опять введены карточки. И с меня удержали двухмесячное жалованье на военный заем.

— С меня удержали только месячное, потому что никто не слышал, что у меня есть лесопилка, очень гуманно. — Редер опять усмехнулся, — Патриотически внеся свою лепту в вооружение, мы написали листовку: «Хочет ли армия войны? Возможно, отдельные генералы и жаждущие выслужиться лейтенанты хотят ее, но солдатская масса не хочет». Листовка имеет большую популярность, которую не одобряет гестапо. Чем угощаете, Дорн? О, ветчина и маслины… Если у вас найдется пиво, я буду счастлив.

— Обязательно, — кивнул Дорн, доставая бокалы. — Мне очень нужен человек, — снова вернулся к поездке в Варшаву.

Редер сделал большой глоток, зажмурился от удовольствия и предложил:

— Вы могли бы довериться Борису Лиханову? Вы же знали его по Лондону. Видите ли, мы с Вайзелем давно думаем, как помочь этому человеку, он страстно мечтает вернуться в Россию. Его единственным желанием, целью жизни стало стремление заслужить прощение Советов. Но в Вене нет теперь советского консульства, везти Лиханова в Берлин мы боимся, как бы наши не принялись «проверять» его, это лишнее. В Прагу из рейха можно сейчас добраться, только если ты генлейновец. Но Варшава… Это, пожалуй, светлая мысль.

— Если Лиханов займется моим делом, я, возможно, постараюсь что-нибудь предпринять, чтобы облегчить его путь на Родину. Хотя гарантировать, как вы понимаете, капитан, не могу.

— Лиханов человек озлобленный, но с чистой совестью. Он хорошо помогает нам, мы ему верим. Твердо, он нас не продаст, и я абсолютно уверен, сделает все, что нужно, а вашего имени мы не упомянем.

«А я передам в Центр, что материалы фон Шелии пройдут через Лиханова не ко мне, а на мою запасную варшавскую явку… Что ж, есть и в этом свой резон».

Запасная явка — сапожная мастерская Яничека на Маршалковской в доме номер пять существовала на