Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

«Какая глупость эти звезды! — ворчал про себя Браухич. — Но если они этому истерику вместо валерьянки, что ж, пожалуйста, только бы они ему не предсказали изменение штабных планов. Хлопот не оберешься».

«Я напишу так, — быстро соображал Геббельс, — примерно так: если судьба отступила, она испытывает на прочность. Мы прочны в своем стремлении к счастью… А Риббентроп, Браухич прав, действительно путает политику с торговлей шампанским. Ему важно околпачить противника. Но со мной это ему не удастся».

«Пронесло… — радовался Риббентроп. — А что я мог сделать? Это курс на одурачивание. Дураков легко одурачить. Но есть и умные люди. Слава богу, что вся эта история русских коснулась только косвенно…»

Гитлер вернулся другим человеком. Он был как всегда. Деловит, уверен, голос романтически приподнят, жесты пластичны и точны.

— Господа! — все поднялись со своих мест. — Господа, Генлейн будет продолжать переговоры с Бенешем. Его звезда близка моей, хотя ее блеск заметно тускнеет. Я же преисполнен решимости добиться, чтобы Чехословакия исчезла с карты Земли. Звезды сказали, только это исчезновение обеспечит Германии тыл для наступления на Восток и для наступления на Запад, против Англии и Франции: они сегодня предали меня и должны за это поплатиться. Меня нельзя убить или предать. Меня хранят звезды! Нужен новый вариант плана «Грюн» — это касается вас, Браухич, вас, Геббельс, вас, Риббентроп. Рейх должен выступить и победить! А теперь, господа, примем приглашение фройлен Браун на скромный товарищеский ужин.

Геринга едва не перекосило: он терпеть не мог вегетарианских блюд.

XXXIII

Штандартенфюрер СС, заместитель начальника отдела зарубежной агентуры СД, кавалер Рыцарского креста Генрих Лей с благодарностью думал о тех годах, когда он, бывший инспектор криминальной полиции Веймарской республики, рискнул — и выиграл. Рискнул, поставив на карту практически все — службу, карьеру, даже свободу, а большего он при веймарцах не имел, но, будучи членом НСДАП с 1927 года, мог и потерять, так как госслужащим тогда не рекомендовалось членство в политических партиях, тем более в НСДАП. Но Генрих Лей поставил именно на карту национал-социализма и выиграл… В полном соответствии с заверениями хромоножки Геббельса, в 1929 году это было, когда настала пора выбирать. Послужишь нам, говорил Геббельс, будешь бог, а нет — раздавим, как червя: такова была альтернатива гауляйтера Берлина инспектору криминальной полиции Лею.

Подумать только — не приди нацисты к реальной власти, он, Лей, так и сидел бы в мрачном тесном кабинетике районного инспектора полиции, копаясь в подделанных счетах владельцев дешевых кабаре, в подробностях пьяной поножовщины сутенеров, — Лей инспектировал привокзальный район, где уровень преступности никогда не падал. Сводил бы пфенниг к пфеннигу, разочарованно констатируя, что и в этом году не накопить на курортное лечение проклятой язвы… Дай бог хотя бы детей отправить на лето в Баварию, в деревню, снять там комнату с террасой и за ту же плату получать от хозяйской коровы литр молока и полфунта творога в день.

Сейчас жена и дети постоянно живут на казенной даче за Потсдамом, недалеко от Цицилиенхофа, там в поселке есть закрытый магазин, продуктами они обеспечены отменными, счет в банке растет, и скоро можно будет подумать о собственной вилле где-нибудь в Гарце или на озерах. Но, возвращаясь в новую шикарную шестикомнатную квартиру на Курфюрстендамм (когда-то, до тридцать третьего, и мечталось жить в таком районе и в таком доме!), Лей испытывал некоторое волнение, растущее беспокойство, порой безотчетный страх. Все, все сбылось, что обещал хромоногий гауляйтер. И так боязно потерять. А общая ситуация с каждым днем все неустойчивее. Генералов вымели из военного министерства без всякой оглядки на заслуги. Нет стабильности. И если бы еще не жила в Лее намять о тех старых бумагах!

Сегодня, поднимаясь в лифте, заполненном сотрудниками, спешащими к своим столам и сейфам, Лей вдруг воочию увидел постоянную причину своего неусыпного внутреннего страха — в лифт вошел Дорн. Лей отметил этаж, где Дорн вышел, — он пошел к Гизевиусу. Опять к Гизевиусу!

«Время, конечно, смутное, — подумал Лей, — потанцевали армейскую кадриль на чешских границах, разошлись… с позором… Кто знает, как обернется. Гизевиус, поди, заволновался, как бы англичане не начали обижаться, как бы «ценного кадра» не интернировали. Сам вызвал в Берлин Дорна. Говорят, в верхах скандал, фюрер в истерике из Берлина уехал. А как бы хотелось, чтобы Дорн получил хорошего пинка за последние события! Какую он пленку подсунул Дворнику в самый критический момент? В гестапо бы эту пленку передать! Чтобы там спросили, каким образом он ориентировал Дворника… А «деза» по мотивам директивы Бломберга даже не фигурировала. Тогда зачем Дорн втянул меня в ее составление, да еще на Гизевиуса сослался? Да, отношения у Гизевиуса с Дорном на зависть сложившиеся. Они крепко сошлись, хорошо спелись… Как утверждают некоторые. И если Дорну теперь путь в Англию заказан, то… То он останется здесь, под одной крышей со мной, где-то рядом, может быть, на том же этаже ему выделят персональный кабинет, как у меня, и там будет стоять сейф, как у меня, а в этом сейфе он будет держать показания Хонера против меня… Опять вечная угроза шантажа? Опять засыпать и просыпаться в холодном поту? Нет, нет… Сам я во многом виноват, я все время надеялся удавить Дорна, использовать какую-то его ошибку. Сколько же можно рассчитывать на случайность? А ведь чтобы выиграть, нужно навязать обстоятельства. Интересно, что будут делать чехи, как только им представится возможность узнать, кто и как обрабатывал посланца их обожаемого президента? — усмехнулся Лей. И ему вдруг открылся единственно возможный способ сквитаться с Дорном. — А что, если отдать Дорна чешским националистам? Уж на них-то можно выйти через абвер. Лучше даже словацким. Тем более, что будет дальше с Дворником, с президентом Бенешем, в принципе ясно. И вот комментарий к последующим событиям: «…виной всему мистическое влияние на президента Бенеша профессора-теолога Дворника, давно купленного и завербованного доверенным лицом генерала Гизевиуса офицером СД Дорном. Таким образом, Бенеш — послушное орудие Берлина». — Лею даже стало жарко. Он не заметил, что давно проехал свой этаж и лифт стоит на верхнем с распахнутыми дверями, открывая для всеобщего обозрения фигуру штандартенфюрера Лея, застывшего с оловянными глазами. Лей поспешно нажал кнопку нужного ему этажа. — И как вовремя судьба подбросила мне этого Хайнихеля…»

Обер-лейтенант Хайнихель сидел за столом, корпя над какой-то черновой работой. Ее монотонность была написана на его застывшем от скуки лице.

— Хайль Гитлер! — поприветствовал его Лей и присел на старый венский