Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

лишь одно слово: «Предатели!» Пинками разбросал кресла, разбил на ходу хрустальный графин с бокалами, потный и красный выскочил из кабинета. Его обманули!.. Франция грозит мобилизацией, англичане тоже, видите ли, не могут остаться в стороне. Но ведь они развязали руки Сталину, и тот вправе выступить на защиту чехов… Если уже не выступил…

В десятом часу вечера Гитлер уже был в Берхтесгадене, на своей вилле. У него повторилась истерика, лицо стало красным и неузнаваемым. Он никого не хотел видеть, даже фройлен Браун. Захлопнул за собой дверь в столовую и остался наедине с готической мебелью, саксонским фарфором и дрезденским серебром в шкафах. Долго сидел, не зажигая света. Он впал в прострацию. Ну почему, почему так все хорошо началось, когда его, своего сына, приветствовал народ Линца, когда он вышел на балкон Венской ратуши. И все так паршиво… Но почему, почему нельзя расстрелять личного врага Шушнига как политического преступника, из-за которого пролилась австрийская и германская кровь? Это неугодно мировому общественному мнению, оказывается… Клерикалам, газетчикам… А при чем он, фюрер немецкой нации? Как Шушниг крутился тут, в столовой, как цеплялся за свой шанс… Все равно он в Дахау… Теперь вот это. Ему не захотели отдать Чехию. Отдали же Австрию. Что теперь помешало? Чего они испугались? Или они рассчитывают, что он не рискнет на войну? Ну подождите… Как только будет достаток сил… как только…

Снизу послышался шум, свет автомобильных фар мазнул по окнам. Кто там еще? Хочется только одного — покоя и уединения. Никто не должен видеть его раздавленным! А ведь гороскоп на эти три месяца вполне благоприятствовал. Неужели астрологи стали обманывать из страха перед его волей, его властью? Негодяи!

Скрипнула дверь. В темноте забелела блузка. Ева… Он сделал ее здесь хозяйкой дома, ибо перед берлинцами и мюнхенцами фюрер должен выглядеть аскетом, целиком посвятившим себя только интересам нации. И теперь она тут живет уединенно и скорбно, бедняжка…

— Ты позволишь мне зажечь свет, Ади? Тебе необходимо подкрепиться. Я сама приготовила салат, совсем легкий…

«Она сама приготовила… Милая…» — Гитлер растрогался, хотел что-то ответить, а вышел лишь жалобный стон. Браун вздрогнула, ее потянувшаяся к выключателю рука остановилась. Когда он так стонал, бывало страшно. И она отпрянула, не успев взять себя в руки, — вдруг вспыхнула настольная лампа, она увидела его лицо. Бледное, бессмысленное, какое бывает у мертвецки пьяных людей. Она не знала, с чего начать. Поставила перед фюрером еду и сказала как можно мягче, чтобы он не заметил ее испуга:

— Ади, приехал Гофман. Давай сфотографируемся. Ты ведь любишь фотографироваться.

С минуту Гитлер молчал. Потом вдруг словно кто-то повернул выключатель — его взгляд стал острым и напряженным. Спросил резко:

— А Риббентроп? Где Браухич? Гесс? Геринг?

«Люди не лгут, когда уверяют, что он мессия… — подумала Браун, благоговея. — Он читает в мыслях, он видит сквозь стены…»

— Они здесь, Ади, дорогой… — прошептала с придыханием. — Только тебе необходимо подкрепиться.

Фройлен Браун всегда, когда Гитлер приезжал навестить ее, старалась играть роль кроткой, заботливой, преданной жены, как она себе это представляла по геббельсовским радиопередачам и кое-каким сохранившимся с детства воспоминаниям о матери и отце — школьном учителе. Фройлен Еве казалось, фюрер оценит ее кротость, заботливость, преданность, ее стремление к образцовой немецкой семье, несмотря на грех, который их связывает, оценит и сделает наконец женой. Это была огромная мечта — называться фрау Ева Анна Паула Гитлер.

Фюрер поковырял цветную капусту, перемешанную со спаржей и яичным желтком, но есть не мог — покоя нет, какой уж там аппетит… А эти тупицы и подлецы, значит, явились. Хорошо, что приехали. С повинной… Значит, чувствуют… Хорошо.

Гитлер вспомнил свое состояние — постарался вернуться к нему, чтобы видели, до чего он доведен, до какой крайности, и задумались, кто виноват, — и он сделал это актерски точно. Заметил, как расширились в ужасе глаза Евы.

— Тебе плохо, мой фюрер? — взяла его руку, но сосчитать пульс не смогла, ее собственная рука дрожала, сбивала с ритма.

И в этот момент вошли они.

Гитлер обвел их взглядом умирающего орла — из-под век.

— Это мой единственный друг, — слабый кивок в сторону Евы, — фройлен Браун должна быть удостоена звания друга фюрера. Идите, фройлен Браун, вы и так много для меня сделали. Обо мне теперь позаботится Рудольф, старый соратник по моей борьбе, — взглядом позвал Гесса. Но жалкой позы, когда Ева ушла, не изменил. Тихо спросил:

— За что? За что это мне? — показал дрожащей рукой на листки с текстом английского заявления, брошенные врассыпную на темный глянец большого обеденного стола. Этот документ они должны узнавать издали.

— Это безусловное отступление Чемберлена от прежних позиций, — за всех ответил Геринг, и голос его был тверд. — Он испугался русских, он хочет решить все тихо, а ему не дали времени, чтобы уломать Бенеша, вот и все. Не стоит так расстраиваться, мой фюрер.

— Не-е-ет!.. — Гитлер замотал головой. — Не-е-ет!.. Если я не боюсь воевать, если я не страшусь русских, почему должен бояться Чемберлен? Не он же рискует жизнями людей, сынов своего народа.

Гесс успокоился. Если он начал о сынах народа, со здоровьем не так уж скверно.

— Не-е-т… Чемберлен — предатель, и мы должны его наказать!

— Первое впечатление, — сказал Гесс, — только первое впечатление. Просто нам дали понять: со стороны виднее — пока мы не можем. А разве мы можем, Браухич?

— Честно говоря, — проскрипел от двери генерал, — мы в настоящее время не в состоянии справиться даже с одной Чехословакией. Это я говорю со всей ответственностью. Я, к сожалению, не знал, как плохо обстоят дела на Вильгельмштрассе. Сам по себе план «Грюн» предусматривает любой поворот событий, выводит на любую стратегическую прямую. Кейтель прекрасно отрабатывает бумаги. Но… — Браухич осмелел и сделал шаг вперед, — он был рассчитан на молниеносный удар по противнику после периода дипломатических переговоров, постепенно ведущих к кризису и войне. Постепенно! То есть переговоры должны зайти в тупик, из которого выход лишь однозначный… Но болтовня наших дипломатов, — Браухич покосился на Риббентропа, — к такому кризису так и не привела…

Для себя Браухич нашел того стрелочника, которого можно подставить фюреру. Из-за этого чурбана, который действительно, может быть, родился с уникальными рецепторами языка, чтобы идеально дегустировать вина, закачалась его безупречная карьера военачальника на самом пороге шестидесятилетия. Это не военные, это дипломаты во всем виноваты. Не достаточно подготовили обстановку, вот и результат. Кому, каким образом, почему пришло в голову заменить фон Нейрата — профессионала, умницу, гибкого политика — этим долдоном, о котором даже его собственная теща говорит, что самый глупый из