Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

закончился, Лей вышел на улицу и вдруг изумился — в Берлине лето. Словно оно пришло впервые за эти четыре года. Вдруг почувствовал, как легко дышит, легко двигается… Отпустил машину и не спеша пошел в толпе берлинцев. На углу Александерплац купил букет нарциссов. Вспомнилась старая индийская сказка о цветке Наргис и повелителе пчел Бамбуре. Конечно, он, штандартенфюрер Лей, далеко не принц Бамбур, но и в его сединах есть своя привлекательность. Сейчас он явится домой, вручит нарциссы Юте, экономочке двадцати с небольшим лет, намекнет, что, коль скоро они, мужчина и женщина, по воле обстоятельств, заставляющих хозяйку пасти детей на даче, живут под одной крышей… не пора ли им взглянуть друг на друга по-иному? И он не только хозяин, и она не только экономка. Давненько Лея не тянуло на любовные эскапады, но почему бы и нет? Поужинают вместе, он станет ухаживать за ней за столом, а потом… Лей всегда потом крепко и спокойно спал.

XXXIV

Генерал Гизевиус получил пленку с записью беседы Черчилля и Генлейна 23 мая. Агент Грубек указывал, что после прослушивания записи посол Масарик и профессор Дворник говорили с Прагой, Дворник советовал Бенешу обратиться к Сталину, но Бенеш отклонил советы профессора.

«Тонко работает Дорн, — отметил Гизевиус, — он учел просоветские настроения профессора и решил сыграть на них. Одновременно Дорн учел и общую политическую неустойчивость президента Бенеша, его постоянные колебания. Он заставил, таким образом, Дворника пережать с просоветской ориентацией, и Бенеш, возможно, окончательно отшатнется от Москвы в самом ближайшем будущем. Да, тонко работает Дорн, и в этом его безусловная ценность. Но, раскрой я ход операции перед кем-то из наших фанатиков, хоть перед Геббельсом, тут же бы объявили Дорна врагом нации. Дело-то в итоге Дорн подвел к тому, что из-под ног наших экстремистов выбита почва. Как они могут не видеть опасности войны на два фронта! Все застит жажда мирового господства… Однако этим господам не хватает элементарного образования, чтобы помнить, как властелин мира, Римская империя, погибла под тяжестью своего собственного могущества. Вся Европа, кроме холодных славянских и северных земель, современная Турция, Север Африки — все это нужно было держать в повиновении, однако… Ни бриттам, ни дакам, ни фракийцам, ни другим неримским племенам не нравилось, что пришел чужой легионер и принудил слушаться себя. Ту же драму пережил Наполеон — это уж совсем близко в масштабах истории. Вот что такое мировое господство, если отбросить чистый лозунг. Опасное, кратковременное и разрушительное предприятие. А ведь он ведет нас именно к нему», — генерал Гизевиус подумал о Гитлере.

Утром Браухич рассказывал в лицах, что творилось в Берхтесгадене. «Эксцентрик Геббельс, арлекин Риббентроп… Мало вывести из обращения только центральную фигуру, всю эту камарилью пора разгонять. Кроме Гесса. Он, пожалуй, бесспорный лидер и разумный политик, в его руках работа всей разведки, а личный авторитет не меньше, чем у фюрера. Да и что такое личный авторитет фюрера? Всего лишь умение влиять на массы… именно на массы, но не на отдельную личность. Такие крупные личности, как фон Витцлебен, Паулюс, Герделер, Бек, эти профессиональные военные, широко образованные люди, в том числе и в области международного права, как они могут уважать недоучку, истерика, ефрейторишку, параноика? Бек было решился, попробовал объяснить ему, что есть на практике лозунг мирового господства и война на два фронта, — мгновенно был уволен из армии! Сейчас важно выйти из кризисной ситуации и ставить вопрос ребром — Гитлеру больше нельзя доверять судьбу Германии. Пока он действовал на пользу стране, это было одно, пока его программа увлекала обнищавших немцев радужными перспективами, можно было закрыть глаза на многое, и закрывали, поскольку только его программа реально обеспечивала возрождение доходов Круппу, Тиссену, Шахту и прочим. А теперь, когда на носу война на два фронта, их дивиденды тоже могут оказаться под сомнением.

Самое разумное в нынешней нечеткой ситуации, — думал Гизевиус, — это приложить максимум усилий, чтобы вопрос войны оказался отложен. Канарис прав, утверждая, что только Чемберлен способен подействовать на фюрера своей трусостью. Нерешительность и слабость Чемберлена заразительны. И его план пакта четырех с участием Муссолини… Нельзя исключать, что это лишь временная мера. Но если она окажется действенной, мы получим отсрочку, чтобы стать по-настоящему сильными и идти на Восток. Литвинов слишком навязчив со своей идеей коллективной безопасности, за которой лично я усматриваю желание Кремля сколотить против нас военную коалицию и разделаться с нами при первом же удобном случае, используя самый ничтожный повод. Восточный поход устроит всех, всех, даже Витцлебена, Герделера и меня. Либо… Ну хорошо, со своим клоуном мы справимся. А Чемберлен? Им очень недовольны англичане, которые в отличие от нас могут активно проявить свое гражданское недовольство лидером. На кого ориентироваться потом? С Чемберленом потерпит крах вся его партия. На смену придет оппозиция. Кто конкретно? Либералы, лейбористы, кто-то из трезвых консерваторов? Пожалуй, чтобы не ошибиться, надо исходить из одного: к власти придут те, кто не скомпрометировал себя отношениями с Гитлером. Значит, сэр Ванситарт, мистер Иден, даже мистер Черчилль, хотя он и консерватор. Черчилль может поддерживать Генлейна, но поддерживать Гитлера он не станет, не зря же постоянно уклоняется от посещения Германии и встреч с фюрером. Если бы Гитлер выступал только против Советов, возможно, они с Черчиллем и нашли бы общий язык, поскольку враждебность сэра Уинстона к коммунизму граничит с заболеванием, но когда Гитлер вслух говорит о мировом господстве, то есть так или иначе будет угрожать Британии, — вряд ли. Нет, — заколебался Гизевиус, — Черчилль слишком неординарная фигура, чтобы можно было выходить на него напрямую. Видимо, стоит остановиться на Ванситарте, он имеет влияние на Черчилля. И еще стоит подумать об Идене…» — Гизевиус снял трубку внутреннего телефона и проговорил:

— Гауптштурмфюрер? Не слишком ли долго вы ждете приглашения? Прошу вас… — и вдруг Гизевиус поймал себя на неожиданной мысли: «А ведь Дорн по духу наш человек… Вся его тонкая работа лучшее доказательство его полного единомыслия с нами». Но этот посыл все же следовало проверить…

Утром третьего дня после разговора с Дворником Дорну опять позвонил сотрудник германского посольства и опять объяснил, что финансовые затруднения пиллавских родственников господина Дорна требуют его непременного присутствия.

«Значит, я не смогу проводить Нину, — первое, о чем подумал Дорн, приняв вызов в Берлин. — Значит, я должен увидеться с ней сегодня».

Он позвонил в Бивер-хилл, предупредил Багратиони об отъезде. И Иван Яковлевич сам пригласил к телефону младшую дочь. Дорн понял, им позволено проститься. Следовательно, его