Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

президенту, — это немедленно телеграфировать в Москву и сказать «пора». По пакту, Сталин ждет просьбы чехословацкого правительства. Но чего ждет Бенеш? Когда немцы займут Прагу? Когда Чемберлен, сердечно согласный с Даладье, разрешит Гитлеру уничтожить вашу страну? Проще ждать собственной смерти — мы ее всю жизнь ждем. Но зачем же насильственно умерщвлять свой народ? Господь против самоубийства, профессор теологии Дворник, напоминаю вам! Того же мнения и наша общая добрая знакомая фрекен Ловитц, она просила кланяться вам, — О’Брайн перевел дух, все же хватило мужества назвать имя помощницы Дорна.

— Слушайте, что вы от меня хотите? Я уже говорил, кажется, что не желаю иметь с вами дела! Вы провокатор! — злобно выпалил Дворник и поднялся со скамьи.

О’Брайн удержал его, сел рядом.

— Модное слово… Если я провокатор, то как назвать господина премьер-министра? Как назвать господ Боннэ и Даладье? Вам не кажется, профессор, что они относятся к вашему президенту не как к главе государства, а как к вождю какого-то беспокойного дикого колониального племени? Как к дикарю, действия которого необходимо контролировать, которому необходимо навязывать свой образ мыслей, поскольку у него нет свободы решений белого человека? Я уже не вижу даже попыток соблюсти хотя бы видимость дипломатической вежливости. Разве это достойно политиков, глав ведущих европейских государств? Вы еще не думали об этом, профессор? В таком случае предлагаю вам сделать это вместе со мной и моим другом Дорном.

— Вы действительно слышали эту фразу премьера — «Я не возражаю против аннексии Судет?» — спросил Дворник, впервые взглянув в глаза О’Брайну.

— Так же, как слышу ваш вопрос.

— В таком случае еще один вопрос: ваш друг Дорн, кто он?

— Да как вам сказать… Если не ошибаюсь, бывший канцлер Австрийской Республики Курт Шушниг — не посторонний вам человек? Вероятно, вас серьезно беспокоит его судьба и нынешнее положение политзаключенного концлагеря Дахау, не так ли?

— Да, вы не ошибаетесь, — твердо ответил Дворник.

— В таком случае вы, вероятно, обратили внимание на публикацию показаний одного из убийц канцлера Дольфуса? Есть все основания считать, что эта публикация помешает Гитлеру судить Шушнига.

— Я бы сожалел об этом. Открытый суд поставит все на свои места.

— Но не нацистский суд, профессор. И клянусь, я клянусь этими святыми покровителями Великобритании, — О’Брайн указал на цветные витражи с изображениями святых Эндрю, Патрика, Георга и Дэвида, — этот суд нашел бы формулировки, уничтожающие Шушнига как политика и позволяющие его уничтожить как человека. Мы спасли Шушнигу жизнь — я и Дорн. Дорн нашел способ обнародовать саморазоблачения убийц Дольфуса. Вот кто этот человек. И без Дорна, наконец, вы никогда не получили бы копию варианта плана «Грюн». Сам же Дорн — всего лишь шведский лесопромышленник, но он честный, справедливый человек, способный болеть душой не только за свои капиталы… И если в его промышленных кругах ему удается узнать о грязных замыслах людей беспринципных и мерзких, он прикладывает все усилия, чтобы предотвратить их воплощение, и совершенно бескорыстно, заметьте, только из глубокого человеколюбия. Это должно быть так понятно вам, богослову…

Дворник был потрясен. Вспомнилось такое милое лицо Ингрид и ее последние слова: «Я верю в Чехословакию, я верю в ее истинных друзей…»

— И теперь Дорн из человеколюбия и бескорыстия хочет, чтобы Бенеш связался с Москвой? — Дворник покачал головой. — Вы здравомыслящий человек, О’Брайн? И ваш Дорн тоже? А не могу ли я думать, что все это лишь очередная игра, достаточно тонко обставленная?

— Дорогой профессор, любую рубашку можно вывернуть наизнанку. — О’Брайн достал из брючного кармана носовой платок и несколько раз провел им по лбу.

Дорн возник у него за спиной так внезапно, что Дворник догадался — он все это время был поблизости.

— Здравствуйте, профессор, — Дорн сел рядом с О’Брайном. — Не надо смотреть на меня как на кентерберийское привидение. Я хочу помочь вам.

— Чье мнение вы высказываете? Только не говорите, что свое, — резко сказал профессор.

— Именно свое собственное, — ответил Дорн. — Основанное на кропотливом анализе событий зримых и сокрытых. Я знал, что вы можете мне не поверить сразу. Как вы не сразу поверили фрекен Ингрид. А потому предлагаю вам найти возможность и прослушать вот эту магнитофонную пленку. С участниками беседы вы хорошо знакомы, узнаете их голоса. Это Черчилль, человек, настроенный антинацистски, и Генлейн, апологет нацизма. Беседа, впрочем, вполне дружеская. Не знаю, поймете ли вы меня, но Англия и Франция всегда будут для Гитлера конкурентами. Конкурентами на арене большого империалистического предприятия. — Дорн поднялся со своего места, положил на скамью сверток и пошел к выходу. О’Брайн поспешил за ним.

Дворник несмело, словно бомбу, взял сверток в руки. «Большое империалистическое предприятие, — пробормотал он, невольно повторяя слова Дорна. — Большое империалистическое предприятие…»

XXX

Чемберлен вышел из Вестминстера подавленным. Отвратительно настроены депутаты.

Домой ехать передумал. «На Сент-Джемскую площадь, к Асторам», — сказал шоферу.

Но оказалось, что леди Астор уехала в Кливден. Делать двадцать миль по жаре не очень хотелось, но ведь, как говорится, одна голова хорошо, а две лучше… Была светлая голова у брата Остина — жаль, умер в прошлом году…

…Леди Астор как ни в чем не бывало жарила в камине гренки. Но, видно, неспроста развела камин теплым вечером. Тоже мается нервным ознобом.

— Я ждала, что вы позвоните мне, — тихо сказала вместо приветствия. — Но к лучшему, что вы здесь. Я уже боюсь говорить по телефону о чем-то, кроме погоды.

Чемберлен тяжко вздохнул и сел в вольтеровское кресло подальше от камина. Он не любил запаха жареного хлеба. Гренки «бедный рыцарь» всегда ассоциировались у него с разорением и нищетой.

Леди Астор позвонила горничной:

— Приготовьте, пожалуйста, горячий эг-ног для сэра Невилла. И не лейте туда виски, только джин, самую капельку. — Снова обратилась к Чемберлену, — Сейчас я приведу вас в чувство, и мы поговорим по-деловому. Вот-вот должен вернуться Вальдорф. На верховых прогулках он сбрасывает лишний вес и лишние переживания.

— Я очень надеюсь на внешнеполитический опыт вашего мужа, — прохрипел Чемберлен, принимая из рук горничной поднос с обжигающим коктейлем. Сделал три маленьких глотка — по телу разлилось блаженное, успокоительное тепло. И все-таки Нэнси молодец, при всех ее причудах она всегда точно знает, когда что нужно делать.

Чемберлен устало зевнул. Отодвинул коктейль, уставился в одну точку и задумался. «Я проехал двадцать миль, потом опять столько же мне ехать обратно в Лондон. А мне 69 лет. Но и до меня сюда ездили, не считаясь с возрастом, и Макдональд, и Саймон, и Болдуин. Предшественники не обходились без советов Асторов. Главный редактор «Таймс» Доусон давно сумел внушить окружающим