Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

уверенно заговорил Дорн, но его лицо вдруг стало таким, словно он уже ни на что не надеялся. — У меня есть сюрприз для профессора. Вряд ли он ему понравится, но произведет отрезвляющее впечатление. И если к моему сюрпризу вы добавите эту публикацию, а к ней приплюсуется несколько вопросов депутата Мандера мистеру Чемберлену, уверен, мы сможем повлиять на ситуацию. Но если и тогда Дворник ничего не поймет… Не убедит Бенеша сделать решительный шаг…

— Да не переживайте так, — участливо ответил ему О’Брайн. — Мы их одолеем, если не сегодня, так позже… К тому же… Да что с вами, Роберт? На вас лица нет.

«Неужели Дорна так потрясла двойная игра наших политиканов? — удивлялся О’Брайн. — Всегда считал, что у него крепкие нервы. Ведь он преотлично знает цену всему, что происходит…»

— Пойдем? — коротко спросил О’Брайн. — Денек замечательный, прогуляемся по набережной. Джек, ты с нами?

— Нет, друзья, — отозвался Пойнт. — Хочу повидаться с парнями из «Нью-Йорк геральд трибюн» и «Нью-Йорк таймс». Говорят, в их газетах тоже появились комментарии к высказываниям Чемберлена в Кливдене. Может быть, удастся дополнить картину. А леди Астор все более явственно стала напоминать мне другую даму — леди Макбет. «Чего нам бояться… Власть будет наша и никто не посмеет призвать нас к ответу… Пахнет кровью… Всем благовониям Аравии не отбить этого запаха», — продекламировал Пойнт, глядя куда-то сквозь стену клубного ресторана…

— Я должен поздравить вас, Майкл, — сказал Дорн, когда они усадили Джека в такси, — «Исторической комиссии при рейхсфюрере СС» приходится туго. Публикация показаний убийц Дольфуса отрезвила этих деятелей. Надеюсь, Шушнига не посмеют судить.

— А я надеюсь, что на сей раз мы избежим войны, — тихо сказал Майкл, — в своих мыслях он был сейчас слишком далек от Австрии, от судьбы Шушнига. Бедолага-канцлер сыграл свою роль в политическом театре…

Дорн не ответил. Он всем сердцем надеялся, что Красная Армия выступит на защиту чехов, и, может быть, думал он, только ее поход способен разрубить гордиев узел, в который затянулась вся европейская политика. И кончится разом политическая карьера Гитлера, бредни об арийской исключительности. Не до мирового господства станет. Красная Армия сумеет бить врага на его территории. А что до страхов «большевизации», то каждый народ выбирает свою судьбу сам, Красная Армия — не экспортер революции. Она исполнит свой долг и с достоинством и славой вернется домой. «И я бы мог вернуться домой, — тоскливо заключил Дорн. — Мы с Ниной, с ее отцом, со всем ее семейством могли бы вернуться домой…»

Они шли молча, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. О’Брайна все меньше тяготило удрученное состояние спутника, и чем ближе они подходили к набережной Виктории, тем увереннее чувствовал себя О’Брайн. Мандер заставит сегодня попотеть Чемберлена, надо знать Мандера. О’Брайн знал его еще со школы — никто тверже Мандера не исповедовал правил крикета. Теперь Джек заседает в палате, представляет либералов от округа Данди. А уж его остроумию мог бы позавидовать сам Джером К. Джером. Любопытно, разрешит ли Ротермир дать в газете отчет о предстоящих прениях, если они пройдут, как задумано?

У моста Ватерлоо Дорн вдруг сбавил шаг и пристально посмотрел туда, где высились мачты «Дискавери». О’Брайн перехватил этот напряженный, горький взгляд и опять удивился. Что вдруг так привлекло Дорна в старой яхте бедняги Скотта?..

После того ужина в Бивер-хилл Дорн и Нина встречались почти ежедневно — здесь, на набережной возле «Дискавери», где всегда многолюдно, где встреча не привлечет внимания и легко можно раствориться в толпе любопытных. Нина специально поступила на курсы для молодых женщин, которые открылись в Дамском клубе, там обучали шитью, кулинарии, уходу за детьми — всему, необходимому хозяйке дома, и поэтому родители отпускали Нину в Лондон одну… Отец даже неожиданно одобрил ее желание учиться хозяйничать.

Они выкраивали эти часы. Природа была милостива — в парках тепло даже в самых тенистых аллеях, куда они уходили, чтобы остаться вдвоем. Дорн вдруг узнал, что в любви к женщине есть что-то от сыновьего и отцовского чувства сразу. Он чувствовал, как оттаивает его душа, оказавшаяся способной даже на незнакомую прежде восторженность. И силы словно утроились. Такого внутреннего подъема он давно не испытывал. И как хорошо становилось ему в объятиях нежных маленьких рук, будто он снова был самим собой. Не тяготил больше ни опыт суровых лет, куда-то исчезали из нынешнего его мира дельцы, вояки, политики, их интриги, страх войны, ужас неотвратимости разлуки. Он и Нина уже знали, что нужны друг другу, те важные слова были уже сказаны, и остался только один шаг, чтобы их жизни стали одной… Дорн видел, Нина по молодости еще не ведает, как сделать этот шаг. Какое счастье, что весна, что не приходится искать иного убежища, чем крона дуба или заросшая плющом беседка. Окажись они вдвоем в четырех стенах, он не устоит, не сможет предать ее доверчивого женского ожидания полного единения, завершенного счастья, не сможет отказаться от нее. Да, над ним довлеют и долг, и необходимость. Но жизнь есть жизнь. Думал ли Дорн об обычной мужской порядочности? О да. Но ведь не век им с Ниной мыкаться на чужбине. Он верил в это. А дома она станет его женой и перед людьми…

Между их встречами была напряженная, требующая полной отдачи работа. И тогда он не думал ни о будущем, ни о настоящем, он даже ничего не вспоминал. Только одно владело им — как много человеку надо и сколь малым можно все заменить — двумя часами в тенистой аллее, мягким прикосновением щеки, легким движением ресниц…

А вчера она сказала, что отец выхлопотал ей, матери и сестре Валентине гостевую визу в Россию. Необходимо навестить Юлию — она ждет малыша. Это ненадолго, всего на три месяца, а летом время идет быстро, утешала его Нина. И хотя в ее больших глазах стояли слезы — ей было больно расстаться с ним, — он видел, она хочет поехать в Москву, это же так интересно, так здорово… Да, да, конечно, говорил Дорн, три месяца — это немного, но он уже понимал, нет, точно знал, что она уедет навсегда. Первая мысль — броситься в Бивер-хилл, умолять, объяснять, требовать… А что, собственно, объяснять, все верно. Так и должно быть. Самое время Багратиони отправить семью домой, в безопасность. И Дорн сник, ощущая вместо сердца ледяной пузырь. Все кончено. Потеря Лоры… Теперь он теряет Нину. Больше в его жизни не будет ни любви, ни тепла…

Он встретился с Багратиони вчера поздним вечером и говорили они только о деле. Иван Яковлевич передал