Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

мысль, насколько он влиятелен и не глуп. И если хозяйка тут Нэнси, то Доусон — идейный вождь, — Чемберлен усмехнулся. — Впрочем, Нэнси еще и хозяйка самого. «Т Доусона аймс» и «Обсервер» принадлежат Астор и куплены на американские деньги Нэнси…»

— А… Добрый вечер… Любезничаете… А потом ваши отношения дебатируются в парламенте… Ха! — Лорд Астор добродушно погладил бородку. — Неплохо вас сегодня отделали в палате, друзья мои. Прошу принять соболезнования… Как его? Мандер?

Леди Астор не понравился тон мужа:

— Не понимаю, как ты можешь… Слишком многие не хотят понять нашей наметившейся дружбы с Германией. А остальные прислушиваются к Черчиллю. Это его старая доктрина — Великобритания должна подавлять любое усилившееся на континенте государство. Но почему мы должны в таком случае подавлять рейх, а не Советы? Где логика?

— Мы должны подавлять обоих, — бросил лорд Астор. — А я не понимаю другого: что конкретно заботит тебя? — сэр Вальдорф и правда смотрел на жену обескураженно.

— Гитлер завтра начнет войну, а послезавтра русские и французы выиграют ее, вот что главное в ситуации. Разве ты этого не понимаешь? Господи, уж если говорить откровенно, мне рассказывал сам Риббентроп, их танки едва-едва доползли до Линца.

Чемберлен согласно кивнул:

— Вот поэтому я готов сам ехать в Берлин и еще раз объяснить Гитлеру, что мы отдадим ему Судеты так, лишь бы он сейчас убрался из Аша и вообще от чешских границ. Тогда и Сталин уйдет.

— А вы подумали, дорогой сэр Невилл, как вы будете выглядеть после возвращения из Берлина? Вас освищут в палате. И поднимать идею общеевропейского договора я бы вам сейчас не советовал. Ибо эта ваша идея после сегодняшних событий навсегда окажется связана с ситуацией щекотливой, — лорд Астор налил себе виски и принялся цедить по глотку, наслаждаясь. — Пусть о ней пока забудут.

— В том-то и дело, — печально сказал Чемберлен и опять уставился в одну точку.

«Нет, — подумал лорд Астор, — не зря родной братец считал его ослом».

— Надо выстрелить дуплетом, — решительно сказал он. — И по общественному мнению, и вообще… — жест дополнил слова. — Надо написать бумагу, и написать так, чтобы одним было ясно, что мы возражаем против военной авантюры с германской стороны, а другие сочли, что мы предостерегаем Бенеша против опрометчивых ответов на провокацию. Но Гитлер при этом должен еще и прочесть между строк, что мы спасаем его от самого себя и Красной Армии.

— Тогда обратитесь за посредничеством к доктору Геббельсу, — съязвил Чемберлен. — Только ему под силу придать смысл подобной абракадабре.

— У нас тоже есть светлые умы, — пропела леди Астор, — но только не надо никакого документа. Документ — это то, за что можно ухватиться. И будут потом трепать языками досужие депутаты. Достаточно передать заявление через посла. Следует набросать текст. Кстати, как мы это назовем?

Лорд Астор, уже направившийся в кабинет за бумагой и прочими писчими принадлежностями, остановился.

— Конечно, это должен быть демарш, — уверенно сказал он, покопавшись в дипломатическом арсенале, сколоченном во времена представительства в Лиге наций. — Мы же возражаем… Демарш британского, а лучше — британского и французского правительств правительству Германии…

— Как бы это ни называлось, надо прежде всего соблюсти бережную интонацию, — сказал Чемберлен. — Демарш — это слишком сильно. Предупредить рейх о последствиях — вот в чем наша обязанность.

Леди Астор фыркнула:

— А я бы пригрозила. Грозил же нам Риббентроп. А Гитлер знает, что мы отнюдь не стремимся к прямому вмешательству ни при каких обстоятельствах.

«Даже если Гитлер не послушает нас, — размышляя над ее словами, прикидывал премьер, — и все-таки двинется на Прагу, он должен понять, что никакого военного блока мы ему не противопоставим, чтобы мы ни говорили вслух или ни писали на бумаге. Это игра. Политическая игра, вполне оправданная ходом тысячелетий. Не мы первые, не мы последние. Макиавелли, Талейран, Бисмарк… А европейский нарыв все равно прорвется, как бы ни было больно. Известно, как в таких случаях успокаивает больного суета врачей. Вот и наше заявление успокоит европейские столицы. Хорошо бы, Даладье сейчас поддержал нас. А дальше — посмотрим…»

Вернулся лорд Вальдорф, полный идей, с бюваром в руках и ручками в нагрудном кармане.

— Сегодня я обсуждал с Галифаксом его соображения, мне кажется, с ними стоит повременить, — сказал он.

— Это по поводу плебисцита? Конечно, — согласилась с мужем Нэнси, — Гитлера плебисциты раздражают.

Чемберлен задумался. Потом сказал:

— Референдум есть волеизъявление народа. Поэтому в проекте Галифакса заложена цель куда большая, чем только разрешение судето-немецкой проблемы. Мы изолируем СССР, мы лишаем его союзников… руками простых, далеких от высокой политики граждан Чехословакии, изъявивших желание быть с рейхом, а не с промосковским правительством… Так что в плане изоляции СССР… Откуда только взялось на нашу голову это большевистское государство нового типа? — вздохнул сэр Невилл…

Леди Астор испуганно махнула рукой:

— Не будем преувеличивать значение Москвы. Обходимся без нее и дальше обойдемся. Кремль нас не спрашивает, нравится нам или нет, как они решают свои задачи. Давайте работать. Только смотрите, как бы не проскользнул намек, что мы боимся создания антигитлеровской коалиции. Мы ничего не боимся. Мы просто выражаем озабоченность. Начинайте, я пока позвоню в Лондон.

По телефону в Кливден были срочно вызваны Хорас Вильсон и Джефри Доусон.

К утру текст заявления для Гендерсона был готов. Чемберлен, Вильсон, Доусон и супруги Астор удовлетворенно расходились от огромного письменного стола лорда Вальдорфа, за которым, пожалуй, еще никто так плодотворно не работал.

— Не стоит будить Галифакса, — сказал Вильсон. — Я сам позвоню в Париж. Думаю, Даладье переживает еще больше. Наше заявление для него — просто спасательный круг. Уверен, он немедленно проинструктирует Франсуа-Понсе.

— Все вышло отлично, — отозвался Доусон. — Мы утверждаем, что в случае германо-чехословацкого конфликта Франция обязана вмешаться, она действительно обязана, а Англия не может гарантировать, что обстоятельства не вынудят ее тоже вмешаться, — мы не можем гарантировать, и только. Ну и само собой: мы делаем все возможное для урегулирования конфликта мирным путем, вот почему так важно проявлять терпение, к чему мы и призываем. Гендерсон поймет с полуслова… Я, пожалуй, вызову автомобиль, Нэнси. Никак не научусь спать не в своей постели. Могу завезти наш проект в Форин офис. Сэр Невилл, необходима ваша виза.

— Не вижу необходимости, дорогой Джефри, — сонно отозвался Чемберлен.

У него смыкались глаза, и думать о чем-то, кроме подушки, сил не было. Но вдруг все стало сомнительно, и Чемберлен с ужасом, свойственным предрассветному времени, спросил Вильсона:

— Как вы думаете, Хорас, мы заставим немцев убраться от чешских границ?

Подавляя насмешку, Вильсон ответил:

— Конечно. Как только Гитлер свернет конфликт, чехи разойдутся по казармам, и русские