Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

Упорное возвращение к насилию

Что бы ни думала общественность о деле Грин-Ривер, убийства не прекратились ни в 1985-м, ни в 1986-м. На самом деле они продолжались с перерывами еще пятнадцать лет. Сам Риджуэй позже признавался, что хотя и «сбавил темп», он не переставал убивать вплоть до ареста в 2001 году. Он говорил об этом почти равнодушно: мол, был «на полпути к отставке», работал уже «как любитель». Тем не менее, он сказал: «Я как будто вернулся и начал все сначала… но уже не был хорошо смазанной машиной. Я… заржавел».

Признание Гэри Риджуэя

Когда Риджуэй наконец предстал перед судом, он подробно рассказал обо всех сорока восьми эпизодах, в которых его обвиняло государство, и раскрыл детали своего образа жизни. Многие его слова лишь подтверждали то, что следователи слышали от других серийных убийц, включая Банди, но некоторые признания все равно звучали по-разному поразительно.

«В большинстве случаев, когда я убивал этих женщин, я не знал их имен, – говорил он. – Чаще всего убивал при первой встрече. Я плохо запоминаю лица. Я убил так много женщин, что мне трудно их всех вспомнить». Он перечислял места почти механически: «Я убил всех в округе Кинг. Большинство – у себя дома на Милитари-роуд, многих – в грузовике недалеко от того места, где подобрал. Некоторых – прямо на улице. Я оставлял тело там, где его потом находили».

О мотивах он тоже говорил предельно прямо: «Я хотел убить как можно больше женщин, которых считал проститутками. Я ненавижу большинство проституток и не хотел платить им за секс». Он подчеркивал, что считал их легкими целями: «Их можно подцепить так, чтобы никто не заметил. О них не сразу заявят в полицию, а иногда не заявят вообще. Я думал, что смогу убивать столько, сколько захочу, и меня не поймают».

Отдельно он описывал, как обращался с телами: «Я забирал украшения и одежду, чтобы убрать улики и затруднить опознание. Большинство тел я складывал в группы – “пучки”. Так я вел счет. Мне нравилось проезжать мимо “пучков” и думать о женщинах, которых я туда спрятал». Он объяснял, что помечал каждый «пучок» ориентиром: деревом, поворотом дороги, камнем. «Иногда я убивал и бросал женщину, собираясь начать новый “пучок”, но не возвращался, если думал, что меня могут застукать».

Гэри Риджуэй, серийный убийца

Признания Риджуэя не дают ответа на главный вопрос – что им двигало. Следователи, вероятно, так и не узнают всей правды: то, что он рассказал, – лишь верхушка айсберга, достаточная, чтобы заключить сделку и закрыть дела. Но жертв, как он признает, было больше: «сорок восемь» – лишь часть.

Почему он убил столько молодых женщин? Даже прокурор в официальном отчете отмечал, что на этот вопрос нет убедительного ответа. Однако отдельные признания Риджуэя указывают на глубоко укоренившуюся психопатию. Он не страдал психическим заболеванием, которое исключало бы ответственность. Согласно закону штата Вашингтон, невменяемость предполагает утрату способности осознавать характер поступков или различать добро и зло; сам Риджуэй ясно показывал, что понимал, что делает, и что это неправильно.

В его биографии, помимо преступлений, не нашли признаков тяжелых психических заболеваний. Он утверждал, что в детстве не подвергался насилию и не думал о самоубийстве. Когда судебный психиатр спросил, считает ли он свое состояние болезнью, Риджуэй ответил: «Не знаю, болезнь ли это… я просто хотел убивать». На вопрос о других признаках возможного расстройства он сослался на «секс после смерти», но добавил: «Нет, ничего другого».

Он говорил, что никогда не задумывался о том, что чувствуют женщины, когда он их убивает. Судебный психолог спросил, не ощущает ли он отсутствия того, что есть у других людей. Риджуэй ответил: «Заботы». Его отношение к жертвам было типичным для крайнего нарциссизма: женщины и места их захоронений существовали только для его нужд. Более того, признания порой звучали как хвастовство.

Он говорил психиатру, что не хочет умирать, но «должен быть казнен за то, что убил столько женщин». Он гордился тем, что сумел спрятать тела так, что оперативная группа не находила их, и тем, что следователям приходилось пользоваться веревками и лестницами, чтобы добраться до тел, спрятанных им на кладбище Маунтин-Вью. Он считал, что его «поймали технологии», и был в каком-то смысле прав: лишь развитие ПЦР позволило связать его с жертвами.

Прокурор отметил: однажды Риджуэй назвал свое поведение «карьерой» – он «хорош в одном: в убийстве проституток». При этом он признал, что боролся с соблазном убить жену и членов семьи, но сдерживался из страха быть пойманным. Он понимал природу убийства и потому не подпадал под критерий невменяемости.

Риджуэй настаивал, что он «не насильник», и говорил:

– Я иду с теми, кто добровольно соглашается на секс, а потом убиваю их. Если бы я кого-то изнасиловал, это было бы не в моем стиле… Я не насильник. Я убийца.

В собственной логике он отличал себя от «насильников» так же, как Банди – от него. И оба при этом отрицали очевидное: они использовали секс как инструмент подчинения и оба были некрофилами.

Иногда он употреблял слово «раскаяние», но при расспросах становилось ясно, что имеет в виду скорее «сожаление о том, что что-то пошло не так». Когда он однажды расплакался, психолог спросил, почему:

Доктор: Если вы убили этих женщин до 1990 года, почему плачете сейчас?

Риджуэй: Ну… я облажался. Может, оставил слишком много…

Доктор: Улик?

Риджуэй: Улик.

В другом интервью он назвал неправильным то, что убил женщину, пока его сын был неподалеку в грузовике. На вопрос «почему неправильно?» он ответил: «Мэтью мог что-то увидеть». Когда психолог уточнил, думал ли он об этом в тот момент, Риджуэй сказал: «Да». На вопрос, убил бы он сына, если бы тот стал свидетелем, – «возможно».

Иногда его слова звучали как попытка представить себя способным к сочувствию – но это рассыпалось при расспросах. Он рассказал, что однажды задушил девушку лицом к лицу и «это было больно»:

– Она смотрела на меня и умоляла: «Пожалуйста, не надо». А я продолжал. Она бы сдала меня, и я бы больше не смог убивать. А это много для меня значило.

Это признание показывает, что двигало им: не сексуальное возбуждение, а гнев и потребность в контроле. Он не хотел видеть лицо жертвы – оно мешало убийству. Секс был удобным способом подчинения и наказания. После – желанием «заткнуть» жертву, лишить ее сексуальности, как он фантазировал и в отношении собственной матери.