Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Фрейду пришло на ум, что папа, может быть, и с ним играет, как кот с мышью. Возможно, его вызов в Рим служил прикрытием для чего-то другого.

— Вы с ним знакомы? — Ломброзо поднял левую бровь и, кажется, перешел в контратаку.

— Нисколько, — солгал папа и покачал головой, рассматривая фотографию своего Государственного секретаря.

Врач-итальянец постучал пальцем по снимку.

— Хорошо посмотрите на него. Первое — нос. Мясистый, вздернутый и крючковатый одновременно, словно несколько неудачных носов сложены вместе. Губы сочные, веки пухлые, глаза скорее кабаньи, чем свиные — словно его родила свинья, прошу прощения за грубость. И эта чудовищная асимметрия лица — правая половина доброжелательная, левая злобная. Полузакрытые глаза указывают на жизнь, полную подозрений и интриг. Это был бы прекрасный пациент для вас, доктор Фрейд: вы бы обнаружили у него раздвоение личности. Виден намек на двойной подбородок, поэтому я уверен, что это человек крепкого телосложения, рискну предположить — коренастый. Это явно опасный человек, насильник с наклонностями, ведущими к убийству. Но может быть, вы, ваше святейшество, шутите со мной.

На мгновение взгляд Фрейда упал на глаза папы, которые выражали полнейшую невинность. Ломброзо мог где-нибудь видеть портрет кардинала-декана или Государственного секретаря, и все его комментарии могли быть частью игры, в которой он участвовал притворно. Лев Тринадцатый ничего не ответил. В конце концов, он не задавал вопроса медику, а лишь выразил свое сомнение. Однако молчание только увеличивало это сомнение.

О господи, сейчас бы сигару! В такие минуты Фрейд очень остро чувствовал ее отсутствие. Она была ему нужна, как потерпевшему крушение спасательный круг. Но этот одетый в белое человечек просто приблизил свое лицо, на котором отражалось глубокое изумление, к лицу Ломброзо, и тот был вынужден отодвинуть свое.

— Прошу прощения, ваше святейшество. Я хотел сказать, что не удивился бы, если бы вы пожелали испытать меня и уже знали бы о злой извращенной природе этого человека. И, возможно, этот презренный человек сейчас гниет в тайной камере замка Святого Ангела, ожидая палача.

— Нет, — ответил папа тоном невинной девочки, — здесь уже больше тридцати лет никого не казнят. Но я хотел бы задать вам последний вопрос. Как вам подсказывает ваш опыт: может ли страх перед Богом останавливать преступников?

Фрейд невольно кашлянул, и папа сурово взглянул на него.

— Если говорить вполне честно, — поморщившись, ответил Ломброзо, — большинство тех, кто виновен в преступлениях, — верующие люди; это видно даже по тому, что их лачуги наполнены образами святых, и по святым изречениям, которыми исписаны стены их камер. Однако у них сформировалась сокращенная удобная религия, в которой Бог — кто-то вроде доброго наставника, помогающего им в преступлениях. Мне не нужно напоминать вам, ваше святейшество, что даже воры имеют своего покровителя и защитника — святого Дизму.

Папа потер руки, а потом его ладони медленно завладели папкой из красного сафьяна.

— Я даже не знаю, как благодарить вас за последнее объяснение, оно будет для меня драгоценностью, — сказал Лев. — Но теперь прошу меня извинить: моя усталость пересилила удовольствие от вашего общества. Оставляю вас курить и вести беседу на ученые темы; у вас, конечно, найдется много о чем поговорить и поспорить как равный с равным.

Оба врача встали, Фрейд слегка наклонился и поцеловал папе руку. Он сделал это не из-за двух тысяч лир в неделю и не как пример для коллеги, а вместо поднятия шляпы, которой сейчас на нем не было, в знак величайшего восхищения. Это было дьявольски гениально, подумал он. И такое — в девяносто три года!

Глава 13

Купленные в Париже часы-будильник (в установленное время они звонили, в режиме часов отмечали время ударами), которые Фрейд брал с собой во все поездки, решительным звоном объявили, что сейчас семь часов тридцать минут. Мерцание их золотистого корпуса раздражало Фрейда, и он неохотно встал с постели. Всю ночь его мучила бессонница; ее причиной, вероятно, были два бокала вина «Марианн», которые он выпил вместе с Ломброзо. Каждое пробуждение сопровождала цепочка снов, а из-за попыток вспомнить их он засыпал медленнее. Сейчас он помнил только несколько отрывков последнего сна — прогулку верхом на лошади, шаги которой отдавались в его половом члене приятным ощущением; несколько незнакомцев, когда он проезжал мимо них, неприятно улыбнулись; во сне появился де Молина-и-Ортега, одетый как Август, молчаливый шофер, два раза возивший Фрейда в автомобиле.

Ученый с лихорадочной быстротой записал эти воспоминания в блокнот, оставив между ними немного свободного места для будущих впечатлений. И выпил полстакана воды, пытаясь избавиться от кисловатого вяжущего привкуса на языке. Эта оскомина возникла из-за кокаина, который был в вине, но также (Фрейду было неприятно это признать) из-за дыма сигар, которые он позволил себе непрерывно курить до самой полуночи и даже после нее.

Ломброзо стал Фрейду симпатичнее после того, как был обманут папой. Итальянский ученый в этом состязании проиграл, хотя и не осознал этого. К тому же итальянец показался ему ученым в конце карьеры, который склонен больше преувеличивать прежние заслуги, чем развивать свою теорию. Эта слабость характерна для пожилых людей, и сам Ломброзо признал ее у себя ближе к концу их разговора. Пока они беседовали, Фрейду несколько раз хотелось задать итальянскому медику несколько вопросов по поводу анализа лиц кардиналов, но он сдержался, боясь, что его любопытство каким-то образом может раскрыть хитрость папы.

Вместе с тем он не должен недооценивать при своем расследовании некоторые утверждения Ломброзо, хотя их излишний догматизм вызвал у него недоумение. Физиогномика теперь признана новой наукой, и у итальянского ученого уже есть много последователей — конечно, больше, чем у самого Фрейда, по крайней мере, сейчас.

Хватит рассуждать! — решил Зигмунд и быстро вышел на улицу, по пути размышляя о значении своего сна и образов, из которых тот состоял, в первую очередь коня. Прежде чем отправиться в центр Рима, он зашел в почтовое отделение на территории Ватикана и там услышал приятную новость: ему подтвердили, что полиграф скоро прибудет. Этот прибор ему очень пригодится, чтобы проверить уровень эмоциональности трех кардиналов, из которых, кажется, только у де Молины-и-Ортеги есть человеческая душа. И если верить словам Ломброзо, он единственный безвредный из трех. Но от него можно узнать возможные провинности, тайны, навязчивые идеи и страхи, связанные с тем преступлением — если это было преступление. В любом случае, когда наступит время, надо будет поблагодарить Адлера за то,