Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

не нашла лучше способа выплеснуть свои чувства, чем разорвать на себе блузку и оголить грудь. После этого жеста хватило всего одного сеанса, чтобы она вылечилась от истерии. Фрейд надеялся, что де Молина не станет срывать с себя рясу.

— Вы очень хитры, доктор, — сказал кардинал, глядя на него без агрессии. — Однако как одно время года сменяется другим, так меняются и обстоятельства. О чем-то в один день можно было сказать, в другой будет лучше умолчать. Это воля Бога, а не наша.

Произнеся это, де Молина-и-Ортега полностью замкнулся, как еж, свернувшийся в клубок. Он, хотя его никто об этом не просил, рассказал Фрейду свой сон, в котором мать упрекала его, что он учится без усердия, а отец наказал, отправив спать без ужина.

Возможно, это был случай, который действительно произошел с де Молиной в детстве и который тот предпочел рассказать как сон. Но, желая обмануть Фрейда, кардинал невольно открыл ему, что имеет нерешенную проблему, и возникла она в детстве, раз де Молина вспоминает себя ребенком. Однако распознать обман — значит приблизиться к истине. Так всегда говорила Фрейду его бабушка, не знавшая психоанализа.

Кардинал уже вставал, чтобы уйти. И тут Фрейд решил сделать последний выстрел. Это не был прощальный салют.

— У меня есть еще один, последний вопрос. Буду говорить без иносказаний: мне бы хотелось узнать, в каком возрасте вы начали мастурбировать и продолжаете ли это делать.

Де Молина вернулся в прежнюю позу, его глаза наполнились ненавистью. Фрейд остался невозмутим, но подумал: наконец-то человеческая реакция. А Лев Тринадцатый в комнате над ними едва не потерял сознание. Слуховой рожок выпал из руки; папа поспешил поднять его, чтобы не пропустить ответ.

— Я понимаю ваше смущение, — продолжал Фрейд, — но этот вопрос важен для составления вашего психологического портрета; кроме того, я хочу напомнить вам, что соблюдаю профессиональную тайну.

Де Молина-и-Ортега провел языком по пересохшим губам, перевел взгляд на пол и начал тереть ладонь о ладонь.

— На этот вопрос я не намерен отвечать, доктор, — сказал он наконец. — Некоторые стороны жизни относятся к физиологии человека, но для меня, для всех, кто носит эту одежду, имеют духовное содержание. О них я мог бы говорить только с моим исповедником, и ни с кем другим.

— А кто ваш духовник? — поторопил его Фрейд.

— Теперь вы действительно заходите слишком далеко. Я напоминаю вам, что есть тайна выше профессиональной — священная тайна исповеди. Однако, ради повиновения святому отцу, а не для удовлетворения вашего любопытства, сообщаю вам, что обычно исповедуюсь у кардинала-декана Луиджи Орельи. Надеюсь, вы удовлетворены. А теперь, если вы разрешаете, я прощаюсь с вами.

Фрейд закрыл тетрадь и из вежливости встал, а де Молина в это время выходил из его кабинета, опустив голову, словно при молитве. Вполне возможно, что он действительно молился. Доктор подождал, пока прелат закроет за собой дверь, а потом от радости стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

Это все равно как если бы он один, без помощи партнеров, выиграл четыре главных козыря в вист. Отказ кардинала отвечать на вопрос о мастурбации был фактически признанием того, что де Молина этим занимается. Фрейд был в этом уверен. Было бы достаточно простого «нет» или отрицательного покачивания головой, возможно дополненного снисходительной улыбкой, чтобы у доктора остались сомнения. Но вместо этого кардинал отказался отвечать, а во всех случаях, которые он наблюдал у десятков своих пациентов, такое поведение означало скрытое признание. И в любом случае для мужчины, которому тридцать восемь лет и у которого рядом (точнее, в постели) нет женщины, самоудовлетворение вполне нормально, по меньшей мере как способ справляться со своим инстинктом.

С точки зрения расследования то, что де Молина мастурбирует, может быть во всех отношениях доводом в его пользу. Здоровая мастурбация означает отсутствие невроза, то есть уменьшает возможность того, что кардинал каким-то образом был участником или сообщником преступления, вызванного страстью, было ли это убийством или самоубийством.

Но трудности создавало само католическое понятие греха, о котором говорил де Молина. В это понятие входил запрет на упомянутое спасительное упражнение. Сопротивление соблазну вызывало отклонения и неврозы, а тот, кто уступал искушению, испытывал чувство вины. Если кто-то был замешан (кстати, никаких доказательств этого нет) в двойном самоубийстве или убийстве девушки и швейцарского гвардейца, это мог быть только извращенец, какую бы роль он ни сыграл — свидетеля или сообщника.

Что касается исповеди, Фрейд должен был признать, что тут де Молина был прав. Этот вопрос возник у него внезапно и без всякой причины. Впрочем, возможно, причиной было любопытство — его никогда не угасавший интерес к тайне прощения грехов, необъяснимой для еврея, недоступной для воображения атеиста и губительной для психоаналитика.

Зигмунд зажег себе еще одну «Трабукко». Эти итальянские сигары начинали ему нравиться больше остальных, хотя были дешевле кубинских и мексиканских. Курить было как вдыхать запах этой страны, сладкий и горький одновременно, интригующий и уютный, коварный и угнетающий.

Однако он отметил в блокноте пары слов, которые могли иметь особое значение, — в особенности сочетания «молитва — пение», «ложь — огонь» и «нога — лоно». Последняя ассоциация могла быть связана с модой показывать щиколотки из-под одежды. Это едва заметное обнажение ног — интригующий указатель, направляющий на путь к совсем другим частям тела.

Лоно может означать женскую грудь — второй по важности сексуальный образ. Де Молина не позволил своему бессознательному думать о первом важнейшем образе — влагалище и уклонился в сторону. К тому же слово «лоно» более спокойное из-за своего двойного значения — ведь в известной молитве лоном называют чрево Девы Марии, в котором воплотился Иисус. В этом случае тоже неизвестный составитель молитвы заменил один образ другим, стал сам себе цензором, и получилось так, как будто магическое зачатие предполагаемого сына Бога произошло в легких, а не в матке Богородицы.

Если недопустимо пользоваться словом «матка», пусть говорят «живот», «утроба» или «чрево», но хватит этого долбаного лицемерия.

Пение — самая благородная и самая древняя часть молитвы, обряд, объединяющий верующих в поклонении потустороннему символу. Фрейд не смог вспомнить, по какой причине он подчеркнул соединяющую их связь, и перешел к более интересной паре, в которой ложь была связана с огнем. Это было несомненное указание на подавленное чувство вины. Огонь — наказание в аду за ложь, которая пока погребена внутри «Я» де Молины.

— Добрый день, доктор. Ваш бульон остывает.

Фрейд поднял взгляд, но ему понадобилось несколько секунд, чтобы восстановить связь между зрением и сознанием; после этого