Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

тишину этого уголка. Взгляд Марии терялся вдали, словно она смотрела на какую-то точку в дальнем конце улицы. Это встревожило Фрейда. Когда его пациенты смотрели в потолок и молчали, это значило, что приближается момент болезненного или смущающего признания.

— Увидеть вас здесь — это просто чудо. — Сказав это, Мария прикусила губы. — Я не знаю, к кому обратиться; даже мать не поняла бы меня.

В следующую секунду у нее из глаз полились слезы, и она прислонила голову к плечу Фрейда. Ученый огляделся вокруг; к счастью, прохожих было мало, и у них, кажется, нашлось о чем думать, кроме пары на скамье. Инстинкт подсказывал ему, что нужно встать и решительно прекратить эту доверительную близость, которую все — и они оба в первую очередь, — посчитали бы неуместной или даже вызывающей. Но именно по данной причине эта близость доставляла ему удовольствие, от которого он не мог избавиться. Ведь он сам утверждал, что нарушение правил освобождает от невроза, а невроз подавляет сексуальный инстинкт и, кроме того, зашифровывает свои причины, а иногда и симптомы так, что их нельзя понять с первого взгляда. Неврозы похожи на те комнаты, в которых навсегда запирали опасных сумасшедших, — звукоизоляция внутри, неприступность снаружи, войти туда может лишь тот, у кого есть ключ. Психоанализ как раз и есть такой ключ.

Однако ему было бы гораздо удобнее излагать эту теорию на авторитетном собрании медиков, чем испытывать ее на собственной шкуре, то есть коже. А кожа Марии пахла не вином и не щелоком, а сиренью, вербеной и потом; эта смесь была запахом жизни и природы. Он вынул из кармана носовой платок и вложил его ей в пальцы, строго следя за тем, чтобы держаться прямо. Мария отодвинулась первой, шмыгнула носом и сказала:

— Извините меня, доктор, я не хотела.

Ему бы следовало заговорить, сказать ей несколько утешительных слов или что-нибудь хуже, банальное. Его мозг придумывал сто подходящих слов для этой ситуации, но язык словно прилип к нёбу, и Фрейд был не в состоянии произнести ни звука.

Только когда Мария поднялась со скамьи, Фрейд смог овладеть своим дыханием. Сжав воздух в горле, он сумел привести в действие язык, который до этого был бесполезным отростком во рту.

— Говорите, я вас слушаю, — произнес он. Ему пришла на помощь фраза, которую он уже тысячи раз повторял своим пациентам.

Мария снова села, сложила руки на животе и тесно сжала ноги.

— Сегодня вечером Крочифиса не вернулась, и мне страшно, — сказала она.

Она и сама не знала, по какой причине поведала это доктору. Что он может сделать? Вероятно, он был единственным ее знакомым-мужчиной, и чисто женский инстинкт подсказывал ей довериться ему. Или все дело в том, что он пришел так неожиданно, словно ангел, явившийся в ответ на ее молитвы.

Она не спала всю ночь. Сначала сердилась на дочь за опоздание и была готова упрекать и наказывать ее. Час проходил за часом, она стала тревожиться и мучилась, представляя себе самые ужасные несчастья. Она хотела пойти к отцу эконому и спросить его, видел ли он, как Крочифиса ушла, и в котором часу. Но этим создала бы плохое впечатление о дочери, и как раз в первые дни ее работы. Довериться матери? Об этом не могло быть и речи. Мать стала бы без конца повторять ей, что она ошиблась, что место девочки не на службе у священников, а в ее лавке. И добавила бы, что мужланы из лавки, которые почти все — товарищи социалисты с красным платком в кармане, лучше этих черных сычей, которые чванятся своей властью. И если с Крочифисой случилась какая-то беда, виновата в этом только Мария, и пусть она раз и навсегда прекратит думать о другой жизни, кроме честного труда среди нормальных людей.

Фрейд положил пакеты с покупками на скамью и зажег себе еще одну из сигар «Трабукко»: они сгорали быстрее, чем остальные. Вдохнул дым и кашлянул, пытаясь наконец заговорить.

— Вы хорошо себя чувствуете, доктор?

Он кивнул и жестом предложил Марии продолжать рассказ.

— Вчера вечером, — снова заговорила она, — мы вместе протирали мебель в коридоре на третьем этаже. Крочифиса, кажется, нервничала, но я думала, что ей надоело тереть эти вещи. В ее возрасте скучать от работы — нормально, человек еще не привык трудиться. Один монсеньор хотел задать ей несколько вопросов и, может быть, исповедовать ее. Так действительно делают с новыми работницами, чтобы не впустить в свой дом какую-нибудь горячую голову — анархистку или социалистку. Но Крочифиса не то и не другое. Я сказала ей, что буду ждать ее за воротами Святой Анны, — и стояла там, пока их не закрыли. Тогда я подумала, что она могла выйти в другом месте и пришла сюда. Уже почти стемнело, но ее не было ни дома, ни в лавке.

— Хотите, я попытаюсь спросить о ней — хотя бы у этого Ронкалли? Мне кажется, он правильный юноша.

Фрейд не знал, с чего начать. Ни один его сын никогда не повел бы себя так, а уж о дочерях и говорить нечего: девочки никогда не выходят из дома без матери или камеристки. Но Рим не Вена. Судя по тому немногому, что он видел, Рим — другой мир, и люди здесь тоже другие — и в добре, и в зле. Яркие краски жизни имеют цену. Рим — беспорядочная смесь всех цветов радуги, но иногда за этот пестрый хаос приходится платить.

— Не знаю; но, если она не вернется до конца вечера, прошу вас, сделайте это.

Мария поцеловала ученому руку. Фрейд сжал пальцы в кулак и высвободил из ладони Марии — медленно, чтобы не обидеть и не смутить женщину. Но ее вызванный благодарностью жест против воли отозвался толчком у него в паху.

— Я ухожу, а вы не забудьте свои пакеты, — со слабой улыбкой сказала Мария.

— Они не большие, здесь только сигары и… блузка.

Мария прочитала на сумочке с блузкой название «Требо» — и ее лицо просияло.

— Так вы еще и поэтому зашли в лавку! — воскликнула она с детским восторгом. — Доктор, вам не надо было этого делать, разве я заслужила? Пожалуйста, покажите мне ее!

Он вынул блузку из пакета, а Мария смотрела на нее, оцепенев от восторга.

— Какая она красивая! У меня никогда не было такой красивой одежды! Я… просто не знаю, как вас благодарить!

Мария помедлила одно мгновение, потом поцеловала ученого в щеку и убежала.