Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

Я продолжаю молчать, пусть говорит.

— И мне вдруг стало очень тревожно. Естественно, первая мысль: дети. О детях же всегда думаешь в первую очередь, верно? Каренза, у вас есть дети?

— Были. Я понимаю.

Явно ничего не заметив, Малколм продолжает:

— И я побежал к Соломону. Он крепко спал, или мне так показалось. Потом я пошел к Грейс. А она полностью одета. Было полнолуние. Грейс просто сидела на стуле и смотрела перед собой. Смотрела не мигая, как будто видела кого-то или что-то. Может, в окне. Одежда на вид влажная, будто Грейс выходила на улицу. До этого шел дождь. Я хотел спросить: зачем? Что случилось? Тут Грейс осознала, что я у нее в комнате. Повернулась ко мне и сказала — ровно, без эмоций: “Я только что видела маму, у водопада. Это я во всем виновата. Потому что теперь мама ушла”. И по тому, как она сказала “ушла”, стало ясно, что не кофе пить ушла, а… — Малколм Тьяк закрывает глаза, воспоминание причиняет ему боль, — а ушла навсегда. Так оно и оказалось.

Меня переполняют вопросы, задаю первый:

— Но ведь вы, по словам полицейских, полагали, что Натали уехала, ее машины не было на месте?

— Верно. Натали время от времени так и поступала. У нее случались то приступы бессонницы, то мучали ночные кошмары — ее во сне преследовало трудное детство, — и иногда она, чтобы справиться со всем этим, садилась за руль, успокаивалась в машине. Ей не хотелось, чтобы дети видели ее такой.

Я смотрю, как он допивает остатки вина, задаю следующий вопрос:

— Полиция нашла ее машину?

— Да. На обочине дороги на Пенберт. Натали, наверное, пешком шла вдоль берега до Зон Дорлама. До того места, где обнаружили тело.

— И вы не рассказали полицейским ни о привычках Натали, ни про Грейс?

Малколм вздыхает.

— Нет. Потому что вдруг Грейс и правда имеет к гибели Натали какое-то отношение? Она была полностью одета, явно выходила из дома, вымокла под дождем, сказала, что мама умерла, что она видела ее у Зон Дорлама, и в завершение заявила, что это она во всем виновата. Не надо быть гением из детективного сериала. Грейс знала, что Натали погибла у залива, до того, как об этом узнал кто-то еще. Возможно, она сказала Соломону. Что еще? Она пытается переложить вину? Думаете, так?

— Сколько Грейс тогда было — девять? Может, она все выдумала.

— Вы считаете, такое возможно?

— Да!

— Сначала я так и подумал. Мне хотелось так думать. Сказал себе, что это совпадение, и постарался все забыть. Но после вчерашних слов Солли я снова все вспомнил, и…

Я перебиваю:

— Но почему вы не сказали полицейским? Ей бы ничего не сделали. Даже если Грейс имеет какое-то отношение к смерти Натали, а я в это не верю, она не в том возрасте, чтобы нести уголовную ответственность.

Малколм тяжело вздыхает:

— Грейс порой говорит странное.

— Например?

Отведя взгляд, Малколм бормочет:

— Ну, что-нибудь вроде: “Я не вашей породы. Не то, что вы все”. — Он горестно качает головой. — Может, она, я не знаю, чувствовала и чувствует себя… иной, чужой, нелюбимой? — Пауза, полная напряжения. — А иногда она… обвиняла в этом свою маму. Они ссорились, ужасно ссорились.

Какое-то время я обдумываю его слова. Ребенок-обвинитель — это что-то новое. Но дело может быть в нейроотличности Грейс, может, она действительно другая.

Малколм тяжело смотрит на меня.

— Теперь понимаете? Иногда у Грейс случались приступы агрессии по отношению к матери, она злилась по-настоящему, они такие скандалы устраивали! Кричала: “Хоть бы ты умерла!” — не так уж и по-детски, скорее как подросток, и все же иногда они бывали очень близки. Вот вы что бы сделали, если бы подозревали своего ребенка в убийстве? Если бы считали, что он причастен к чьей-то смерти? Как бы вы себя повели?

Я молчу. Кажется, объяснения меня удовлетворили. Защитить свое дитя, отбросить подозрения, отшвырнуть подальше, на задворки памяти, — естественное побуждение. Если бы Минни вдруг сказала что-нибудь по-настоящему плохое, стала бы свидетельствовать против себя, мой материнский инстинкт вполне мог бы закрыть глаза на ее слова и с легкостью заткнул бы неспокойную совесть.

На кухне глубокая тишина.

Малколм, погрузившийся в тягостные размышления, угрюм. Я смотрю в окно. На садовой ограде рядком расселись черные дрозды, силуэты как нарисованные на фоне ненадолго прояснившегося ночного неба. Словно молча наблюдают. Во второй раз отказавшись от вина, сажусь в машину и еду домой, из Пензанса в Хелстон, потом в Фалмут, теперь-то, конечно, ночное небо затянули тучи и снова зарядил бесконечный дождь, я включаю дворники и слушаю их равномерное вопросительное постукивание: Что? К чему? Что? К чему?

14

— Мне, пожалуйста, имбирный эль — и все. Подороже. Вон тот.

— Да, конечно.

Симпатичный молодой валлиец за стойкой приветливо улыбается и откупоривает для меня изящную бутылочку с вычурной этикеткой в викторианском стиле.

— Что-нибудь еще?

Я не знаю, чего захочет папа, и говорю:

— Нет, спасибо, это все. Спасибо. Благодарю.

С чего это я рассыпаюсь в благодарностях? Только потому что заказала всего-навсего имбирное пиво и ничего алкогольного? Когда я росла, все вокруг пили — папа, дядья, бабуля Спарго, и я пришла к выводу, что мне этого делать не стоит. Я вспоминаю слова Грейс. “Почему взрослые не могут пить воду, как нормальные люди?”

Достаю телефон и вношу записи о Грейс Тьяк. Отчужденность, раннее развитие, явная изоляция в кругу семьи. Набирая заметки, я понимаю, что мы с Грейс родственные души.

Потому что в детстве я не слишком отличалась от нее — была книжной, погруженной в себя девочкой, отстраненной, порой очень одинокой, но в то же время умной и стойкой, а когда надо, умела бывать и убедительной. Наверное, мы и мыслим сходным образом. Что меня не особенно удивляет. Всю свою взрослую жизнь я отказывалась пройти диагностический тест на расстройства аутического спектра; положительный результат меня бы не испугал, просто я более чем уверена, что он и окажется положительным, уж в мягкой форме — совершенно точно. Так что проходить тест не имеет смысла, мне не нужны доказательства. Я уже давно поставила себе диагноз сама, опираясь на историю своей жизни.

Мои одноклассницы знали, как общаться и вступать в отношения, словно перед встречей с людьми пили волшебное зелье, а мне приходилось усердно учиться этому навыку: я копировала других, смотрела мелодрамы, читала умные книги, я познавала науку — как говорить, как прекращать разговор, как читать выражение лица, для перевода