Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

class="p1">Я смотрю, как он ест, прослеживаю движения. Потому что время от времени невинность вдруг уступает беспокойной дерганости. Соломон Тьяк то и дело меняется, как тогда в прихожей: вдруг начинает озираться, глаза расширены, словно он видит или слышит что-то — то возле холодильника, то над окном. Может, там притаилось что-то страшное, потому что на лице отражается испуг, но иногда он будто просто удивлен или в недоумении.

Но там же на самом деле нет ничего необычного. На кухне тишина да покой.

Что же он видит?

Перед визитом я порылась в своих книгах, убедилась, что ничего не забыла. Детское горе в таком нежном возрасте зачастую переживается очень тяжело, особенно если оно спровоцировано внезапной и страшной смертью, как в случае Натали Тьяк, и иногда вполне возможны галлюцинации. Обычно слуховые, они более распространенные. Может, это оно и есть? Может быть, именно такой случай я и наблюдаю?

Я знаю, что с детским горем — и психическими осложнениями, спровоцированными им, — желательно взаимодействовать напрямую. Лучше всего сказать ребенку правду, дать ему полностью прожить этот опыт: пойти на похороны, осознать, что происходит. Не надо кормить его эвфемизмами и уклончивыми ответами. Не надо говорить, что мама или папа “ушли” или “уснули”, ребенка это собьет с толку. Ребенку надо прямо сказать, что мама или папа умерли, как бы жестоко это ни звучало.

Интересно, насколько Малколм откровенен с Соломоном. Кажется, не очень — особенно если он чувствует себя виновным.

— Привет, Каренза!

Соломон Тьяк неожиданно оборачивается. Я так погрузилась в собственные мысли, что не заметила, как Соломон доел пирог.

— Можешь сказать мне кое-что? — громко вопрошает он.

Голос живой, обычный. Соломон морщит веснушчатый нос, и я непринужденно захожу на кухню.

— Конечно. Что ты хочешь знать?

— Вот в этом комиксе, мне его Грейс дала почитать, написано, что на дне моря живет осьминог, у него десять рук, и он пожирает детей, которые приходят на берег. Жутковато, да? Ты не знаешь, по-настоящему такое бывает? Живут в море, ну, осьминоги… с ногами вроде таких? Которые пожирают детей вроде меня, Грейс или моих друзей?

Я с облегчением подхожу к нему — Соломон снова ведет себя нормально, совсем по-детски. Подтаскиваю высокий кухонный стул и сажусь напротив.

— Нет, таких чудовищ не существует. Это просто комикс, Соломон. Выдумка.

Он смеется, показывает красивые белые зубы.

— Да, я так и думал, но море глубокое-глубокое, как рудник, а это просто комикс. Да. Я же все равно его прочитал, до самого конца. Летом мама водит нас к Зону на пикники, вряд ли бы она нас туда водила, если бы там на самом деле водились такие чудища. Осьминоги, которые на самом деле едят людей.

Он замолкает. В глазах вспыхивает печаль. Мамы здесь больше нет, водит, настоящее время, — мучительная ошибка. Глаза Соломона затуманиваются.

— Мама не стала бы так делать, правда? Даже теперь? Каренза?

Я улыбаюсь ему с непроницаемым лицом. Я немногословна, но пытаюсь подбодрить мальчика. Спрашиваю:

— Соломон, может, поговорим? Поболтаем о том о сем?

Он хмурится, вытирает с губ серебристый молочный след.

— Ну-у, ладно. А о чем?

Я делаю вдох.

— Ты… ты же знаешь, Соломон, что мама умерла, правда?

Я не хочу задавать этот вопрос, но он необходим. Ответ Соломона откроет дверь, в которую мне надо войти. В глазах мальчика плещется неизбывная печаль.

Он решительно выставляет подбородок:

— Знаю. Папа мне сказал, что она умерла.

— Да, понимаю. А… ты был на похоронах?

Соломон кивает, но потом мотает головой, борется с чувствами, снова кивает.

— Да.

— И как там было? На похоронах?

Он с тоской смотрит на меня, на лице написан вопрос: зачем ты бередишь эту боль? Ненавижу эту часть своей работы. Чувствую себя хирургом, который кромсает нежную плоть.

Солли что-то бормочет, я не слышу слов. Прошу его повторить, и он говорит:

— Ее положили в землю. Слева.

— Что-что?

— Церковь, земля, ее туда положили, вниз. Слева.

Тут я соображаю, что он имеет в виду Сент-Леван, старинную церковь на побережье[236]. Это неда-леко.

— Что ты почувствовал, когда увидел?

Соломон ерзает, берет бластер, грустно целится в стену.

— Это сто лет назад было. И я смотрел… как бы… как ее кладут в землю, и думал, что она вернется летом, я думал, она вернется как цветок, потому что мама любит цветы, и розы, и всякую зелень, любит возиться в саду, а розы вырастают, если сунуть семечко в землю. Но я так больше не думаю. Иногда мне кажется, что мама умерла из-за меня.

Он палит из бластера, тихонько изображает выстрелы.

— Почему ты так решил, Соломон? В чем ты виноват?

— Я не почистил зубы.

— Как это?

— Мама всегда говорит, я должен всегда чистить зубы, а я в тот вечер не почистил, даже щетку не намочил, а на следующий день папа сказал, что она умерла, значит, это я виноват. Не почистил зубы, и ее столкнули со скалы.

— И ты продолжаешь так думать? Продолжаешь думать, что она умерла, потому что ты не почистил зубы?

— Нет.

— А что ты теперь думаешь?

— Не знаю. Она живая или не живая. Не знаю.

Он целится в меня из бластера. Бах-бах-бах. Пиу-пиу. Фаллический объект, орудие мести. Соломон тихо изображает выстрелы, убивая меня.

— Соломон, а почему ты сказал, что маму убила твоя сестра?

— Я не говорил.

— А мне кажется, говорил, мне другие передали.

Непроницаемо-упрямое лицо меняется, становится печальным, но злым.

— Я наврал. Я знаю, что это плохо. Я хотел сделать ей гадость. Она вредина.

— И как она вредничает?

— Говорит, что я вру, вру, всегда вру, вру про птиц, про звуки, про маму и про людей в подвале.

— А в подвале есть люди?

— Не всегда, иногда, да, иногда. Иногда там какая-то зверюга. Это Непонятная, большая, поднимается ко мне в комнату из подвала. Но когда я хочу ее увидеть, Непонятная уходит, а потом возвращается, а теперь ее снова заперли, папа запер и повесил ключ, ключ повесил, повесил вон там, а вы знаете, что много веков назад мы были береговыми разбойниками? Дядя Майлз мне рассказывал, что мы разбивали головы людям. Обрушивали камни им на головы, ха-ха. Хрясь.

Соломон широко улыбается. С наслаждением вы-говаривает “хрясь”. Ха-ха. Пиу-пиу, тебе конец.

ХРЯСЬ.

Это меня никуда не приведет. Чтобы сменить тему, я вырываю из блокнота чистый лист и протягиваю его Соломону вместе с ручкой:

— Напиши, пожалуйста, свои имя и адрес. А может, нарисуешь что-нибудь?

Он, кажется, готов делать что угодно, лишь бы не говорить