Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Игорь сделал третий шаг, и Лапик, плотно зажмурив глаза, нажал на спусковой крючок ракетницы.

Звук выстрела был слабым, высохшим, без гулкого волнистого эха, Игорю в ключицу воткнулась горячая, в металлической облатке пуля, задела за костяной отросток, растущий из хребта, нырнула в сторону и всадилась точно в сердце.

Ноги у Игоря подогнулись, он медленно опустился на колени, застонал и, ломаясь в позвоночнике, повалился на спину, затылком он уткнулся в голую землю и увидел прямо над собою небо.

Оно было совсем близко, небо, до него можно было дотянуться рукой – белесоватое, выцветшее по осени, но не настолько, чтобы краски не сохранились, это день сегодня выпал такой, с прощальной осенней дымкой и редкими плоскими облачками, появившимися в последние двадцать минут… Скоро они затянут все пространство и солнца не будет.

В Москве же, как сегодня услышал по радио Игорь, когда утром сидел в особняке, выпал первый снег – густой, сухой, лег на такую же сухую вымороженную землю. Хотя первый снег почти никогда не остается ни в Москве, ни в Подмосковье, земля обязательно обнажается, но нет правил без исключений… Игорь лежал на спине, смотрел в небо и думал о снеге.

Он не мог пошевельнуться – ощущал, слышал, как под ним, под хребтом хлюпает кровь, с кровью из него вытекает жизнь, дыхание делается сиплым, дырявым, чужим, в грудной клетке что-то клокочет, внутри горит огонь и потушить его нету сил, родившись в одном месте, он начал распространяться по всему телу… Это все. Игорь застонал.

На площадке вновь раздалась стрельба, звук рикошетил в землю, вонзался в кости, в мышцы, рождал новую боль. Над ним с птичьим бормотаньем пролетели несколько пуль и бесследно исчезли. Игорь поискал глазами этого дурака Лапика.

Лапика не было. Выстрелив в человека, он неожиданно взвыл, словно бы понял, что совершил, потяжелел лицом, губы у него обиженно затряслись, будто он хотел покаяться, но ничего не мог выговорить: ему отказал язык, из глаз выбрызнули слезы, он, всхлипывая, почти ничего не видя, вытянул перед собою руки и шагнул в кусты.

Проломившись через них, он очутился на небольшой круглой, как пионерская клумба, поляне, остановился, раскачиваясь из стороны в сторону, словно деревце под ветром, потом опустился на четвереньки, становясь в собачью позу, и застыл, давя в себе глубокие взрыды. Он уже не слышал ни стрельбы, доносящейся с площадки, где разгорелся настоящий бой, ни приглушенных голосов, раздавшихся неподалеку – это люди Головкова брали площадку в кольцо, – ни рева бронетранспортера.

Игорь так и не нащупал глазами Лапика, облизал языком сухие, колючие от того, что они были очень горячими, губы, потом, задержав в себе дыхание, попробовал пошевелить руками. Правая рука шевелилась, пальцы ее сгибались, левая – нет. Шевельнул правой ногой – нога также отозвалась, а вот левая не шевелилась… Левая часть тела вообще была вырублена.

Дышать было тяжело, больно, в груди что-то пузырилось, мокро хлюпало. «Все, – понял Игорь, – не вытянуть… – Он сморщился жалобно, ощутил, как повлажнели глаза: не хотелось уходить из жизни. – Как там без меня мои останутся – как? Что будет с Ларисой, удастся ли ей без поддержки закончить институт? Что будет с братом Венькой, который каждый день ходит на работу, уродуется, а зарплату не получает? В Москве сейчас полно заводов – кроме, может быть, того, что производит деньги, где люди ходят на работу, но зарплату не имеют. Есть заводы, которые зарплату вообще выдают обедами: наливают чашку жиденьких щей, в алюминиевую миску насыпают немного каши с консервами, дают стакан чая с двумя кусками сахара, два куска хлеба и – гуляй, Вася!»

И Вася гуляет, поскольку пойти ему больше некуда, жаловаться некому, на другую работу в другое место его не возьмут – там своих едоков полно… Вот и докатилась богатая Россия до нищенской сумы, до края ямы.

Игорь застонал, вновь облизал языком горячие губы. Небо прогнулось над ним совсем низко, оно теперь почти касалось его лица.

Одна газета написала хорошо и зло, сравнив Россию с пьяницей, который продал золото, нефть, платину, алюминий, серебро, спустил за «тьфу», за плевок все свои богатства, а теперь стоит на пустыре и шарит рукой в пустом кармане, чтобы найти пару смятых пятерок – пятитысячных рублевых бумажек на пластмассовый стаканчик водки. Сейчас водку в Москве стали продавать культурно, в пластмассовых стаканчиках, заклеенных сверху бумагой, будто мороженое. И не надо искать компаньонов, чтобы на троих одолеть одну бутылку, – предусмотрительные дяди обо всем позаботились… Эх, Россия, Россия!

Из одного глаза у него выкатилась обжигающе соленая, очень горячая слеза, тихо поползла вниз по щеке, нырнула за воротник куртки, растворилась там.

На побледневшем небе неожиданно появилось плоское длинное облако, зависло над Игорем, он разглядел лик человека, которого видел много раз на иконах, видел в церквях, видел во сне, с облегчением понял: это за ним, попытался приподняться на локтях, но боль пробила его насквозь и он отключился.

Семен Лапик никогда в жизни не убивал людей, никогда и кроме, пожалуй, кино не видел, что происходит с человеком, пробитом пулей, не знает, как его корежит боль, как хлещет из раны кровь и в воздухе распространяется сырой запах.

Его буквально вывернуло наизнанку, острый позыв скрутил все внутри, стянул в кулак кишечник, невидимые пальцы стиснули шею, Лапик, продолжая сжимать ракетницу в руке, стоял в кустах на коленях и мотал головой. Хоть и не соображал он уже ничего, а его рвало. Рвало всем, чем он был начинен – едой, водкой, выпитой перед делом для храбрости, желчью, желудочной кислотой, какой-то странной вонючей сукровицей, еще чем-то, дурно пахнущим.

Когда он наконец пришел в себя, поднялся на непрочных, нехорошо подрагивающих ногах и собрался бежать из этого страшного места, то услышал короткое, произнесенное тихо и зло:

– А ну, стоять!

Лапик вздрогнул, втянул голову в плечи, но движения не прекратил.

– Стоять, кому сказали! Стрелять буду!

Небритый, со слезящимися глазами и старческими пучками волос, растущими из ушей, Семен остановился, покосился через плечо на человека, подававшего ему команды, увидел молодого, одетого в серую пятнистую форму омоновца, вооруженного автоматом, с веселым решительным лицом и тонкими губами.

– Пушечку-то свою брось, – сказал омоновец прежним тихим голосом, – и отойди от нее на три шага.

В горле у Лапика булькнуло что-то кислое, противное,