Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Поняв, что кавказец больше не встанет, Веретешкин отпрыгнул от машины, развернулся лицом к ельнику и столкнулся с подполковником.

– Брось автомат! – потребовал тот тусклым скучным голосом. Лицо у подполковника было таким, будто он никогда в жизни не видел Веретешкина.

– Товарищ подполковник, он хотел меня застрелить! – возбужденно взнялся над самим собою Веретешкин, ткнул рукой за спину, в сторону кавказца, продолжающего дергать одной ногой. – Он чуть меня не убил, но я оказался быстрее его, – в голосе майора возникли отчаянные нотки; так же тонко и остро только что кричал убитый кавказец. – Если бы я не убил его, он убил бы меня.

– Брось автомат, Веретешкин! – повторил приказ подполковник. – Я все видел!

По лицу Веретешкина стремительно проскользила злая тень, он воровато глянул вбок, и Головков, все поняв, ногой ударил по автомату майора. «Калашников» вылетел из его рук. Веретешкин закричал снова. Головков сделал шаг вперед и ударил Веретешкина прикладом в подбородок снизу.

Веретешкин опрокинулся на спину, дернул ногами, пробуя подняться, но Головков ткнул его стволом автомата, рявкнул громко:

– Лежать!

Он рассчитывал, что на крик обязательно выскочит кто-нибудь из своих, так оно и получилось – на полянке возник запыхавшийся, с потным лицом Ерохов.

– Помощь нужна, товарищ подполковник? – Ерохов стер ладонью обильный пот, выступивший на лбу.

– Нужна, Ерохов. Надень-ка на этого Змея Горыныча наручники, а то уж больно он ловкий. Не в меру. – Подполковник не договорил, тоже стер пот со лба.

Косо, как-то зажато, с внутренним испугом Ерохов глянул на лежавшего Веретешкина, затем снял со своего пояса наручники. На подобные операции Ерохов всегда брал наручники, считая их чем-то вроде амулета, защелкнул на руках майора, потянул за перемычку, соединяющую оба обруча.

– Подымайся!

– И пистолет вытащи у него из кобуры, – приказал подполковник. – У него «макаров» под мышкой.

Выдернув из подмышечной, сшитой из белого кожезаменителя кобуры Веретешкина пистолет, Ерохов сунул его себе за пояс.

– Таак-то будет спокойнее, – проговорил подполковник, опуская автомат. – Пошли.

Покосился на Шотоева, уже переставшего дергать ногой, подобрал с земли автомат Веретешкина.

– До сих пор не могу понять, зачем ты моего тезку Леньку Коркина застрелил, ему ведь всего четырнадцать лет было, он еще не дорос до наших игр… А?

Сгорбился Веретешкин, постарел, сделался каким-то немощным, незнакомым, глаза его потеряли блеск, потускнели совсем и втянулись глубоко в череп. Подполковник удивился, увидев такое стремительное превращение, многое он видел на своем веку, но таких изменений – ни разу.

Когда они вели Веретешкина к уазику, встретился Григоров – задорный, черноглазый, распаленный короткой перестрелкой, в которой ему пришлось участвовать.

Все, собственно, уже было закончено, на площадке стояли две «скорые помощи», две «канарейки», прибывшие из городского управления внутренних дел, появились два важных господина, один в штатском, другой в милицейской форме, с полковничьими звездами на погонах, но Головков пока не спешил докладывать им что-либо.

Выезд, саму горловину асфальтовой, испохабленной строителями дороги, ведущей в главный корпус академии, перекрывал старенький, перекрашенный в пятнистый защитный цвет (как и бэтээр) автобус.

Подполковник остановился около Григорова, смущенно покашлял в кулак, потом тронул старшего лейтенанта за плечо:

– Извини меня, Шуня.

– За что, товарищ подполковник? – удивился тот.

– Да так. – Головков неопределенно приподнял одно плечо, потом виновато глянул на Григорова: – На всякий случай.

– Ради бога, товарищ подполковник. – Шуня засиял лучисто: все-таки он был легким человеком и общаться с ним было легко.

– Вот что, Шуня, – попросил подполковник, – возьми человек десять омоновцев с собой и прочеши ельник насквозь – вдруг что-нибудь обнаружится? Оцепление стоит далеко, до оцепления пространство такое, что в нем батальон можно разместить…

Шуня послушно кивнул, приложил руку к виску и исчез в ельнике. Появился он около Головкова через пятнадцать минут: подполковник, раздраженный, с красным лбом, что-то объяснял важному господину в штатском, на пиджаке которого красовался трехцветный знак – нынешний российский флаг. Но значок этот не был депутатским, депутатский флажок совсем иной, Шуня знал, как он выглядит, – скорее всего, это был партийный знак для узнавания «свой – чужой».

Разных демократических партий, движений, кружков ныне возникло видимо-невидимо, господин этот состоял в одной из этих структур. То, что он из «безпеки» – госбезопасности, было видно по его лицу: отпечаток такой же четкий и прочный, как в годы Леонида Ильича Брежнева у комсомольских работников.

Комсомольских работников, особенно руководящих, номенклатурных, Шуня тогда мог отличить от кого угодно. Так и в этом разе. Увидев, что господин с трехцветным значком брюзгливо приподнимает верхнюю губу, чтобы выдать Головкову очередную порцию разноса, Григоров решительно подступил к подполковнику:

– Вас срочно требуют к себе омоновцы!

– Что им еще надо? – ворчливо проговорил Головков, но по лицу его было понятно, что вмешательством Шуни он доволен.

– Требуют как можно быстрее, – не отступался от своего Шуня. Высокомерный взгляд «безпековца» его не испугал, да и не успел тот отчитать ни Головкова, ни Шуню – слишком долго разгонялся, медлительность была заложена в этом господине вместе с мозгами. – Там двое, – Григоров ткнул рукою в ельник, – один мертвый, другой помирает.

– Кто они? – поморщившись, спросил Головков.

– Не знаю, – сказал Шуня, – убитого без вас обыскивать пока не стали, а раненый… он находится без сознания.

– Правильно сделали, – одобрил действия Шуни подполковник. – Где это? Давай… бегом!

Шуня привел Головкова на небольшую, устланную старой хвоей делянку, на которой лежал человек в тяжелых десантных ботинках; ноги его от сильного удара были широко раскинуты.

– Мда, – постояв несколько секунд над убитым, Головков удрученно качнул головой, попросил Шуню: – Проверь, может, у него какие-нибудь документы есть?

Хотя он был уверен, что никаких документов у убитого здоровяка нет. Впрочем, и без документов подполковник знал, кто убит. И Шуня знал… Оба догадались, но милицейское дело такое, что пока не держишь в руках паспорт, либо ксиву, приравненную к паспорту, например орденскую книжку, – не делай никаких выводов.

– Сейчас проверим. – Шуня протянул к убитому руку, остановился: подполковник вдруг стремительно поднялся с места и нырнул под низко опущенные лапы елей, откуда доносился слабый задавленный стон. Там лежал раненый. Человек этот был незнаком Головкову совершенно, он не проходил ни по материалам наблюдений наружной службы, ни по «фотосессиям», которые были сделаны сотрудниками милиции, в чье поле зрения попали люди, связанные с бандитами.

Скорее всего, это был сотрудник академии, либо случайный «искатель грибов», вышедший на промысел и угодивший под шальную пулю. Нестриженный, седой, в неряшливой одежде, с щетиной, густо обметавшей его плоское широкое лицо… Он