Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

без хлеба и соли. У нынешней власти дело на этот счет поставлено круто, гораздо круче, чем у коммунистов, – едят так, что даже слышно, как хрустят раздавленные стальными зубами косточки, намазывают горчицей и едят…

Он выпрямился, вновь глянул на темноликого Кежу и приказал дежурному – молодцеватому старшему лейтенанту, недавно закончившему академию:

– Арестованного Лапика – ко мне в кабинет, а этого… – он отвернулся от Кежи, словно бы тот был ему совершенно неинтересен, безразлично скользнул взглядом по зеленой стене, – этого отведите в камеру, пусть подумает, как жить дальше.

Раньше Головкова не раздражала собственная контора, эти выцветшие, с налетом белесости, будто о них размазали туман, стены, темный затоптанный сотнями неаккуратных ног пол, тусклые лампочки под потолком, сейчас эта убогость вызвала не только раздражение, а внутреннюю злость и вместе с ней – желание наплевать на все и уйти на пенсию: свое он, в конце концов, выработал, стаж есть, руки-ноги имеются – проживет и без милиции.

И много лучше будет себя чувствовать – и денег будет больше, и еды на столе, и свободы, и не надо будет перед всяким плюгавым чиновником из администрации мэра вытягиваться во фрунт, докладывать про свои невеселые дела, а потом выслушивать нотации.

Что, собственно, требовать от милиции, когда у нее связаны руки и ноги, запрещают трогать то одного замаранного хлюста, то другого, то третьего. А как их не трогать, когда первый – вор, второй – взяточник, третий, убирая соперников, оплатил несколько заказных убийств, четвертый возвел финансовую пирамиду и обобрал население половины края, пятый попался на том, что переправил в Турцию несколько сот килограммов золота, и так далее. Виноватых много, а тронуть никого нельзя. Вот и качает права плюгавенький чиновник из администрации и качает, протирая пальцами стекла очков, гундосит, учит жить и требует, чтобы менты учили основы капитализма.

Ловить можно только таких, как этот дурачок-фельдшер, да хмурый кавказец с натруженными руками заводского слесаря – эти, словно бессловесные твари, пакостят и отвечают за то, что напакостили. Отвечают по полной программе, в том числе и за неприкасаемых, беря их грехи на себя. И не только грехи, но и вину – их сроки, их наказания. Вплоть до «высшей меры»…

Головков поднялся к себе в кабинет. Следом конвоиры привели Лапика, вздрагивающего от каждого взгляда, с трясущимся подбородком и перекошенными плечами. Подполковник нажал на кнопку, вызывая секретаршу. Жанна сегодня была краше обычного – превзошла саму себя. Подполковник отметил это и улыбнулся неожиданно печально: слишком уж велика была разница между Жанной – этим праздником жизни и людьми, с которыми он сегодня воевал.

– Ерохова ко мне, пожалуйста, – попросил он. – С блокнотом.

Усевшись в кресло, глянул привычно в окно – обладало окно его кабинета некой притягательной силой, подумал о погибшем Игоре, и сухая тоска обдала его с головы до ног, будто он попал в песчаную бурю, в горле запершило, в глазах появилась резь. Он задержал в себе дыхание, отер пальцами глаза. Эх, Игорь, Игорь! Что он теперь скажет московскому начальству? Нудить ведь будут, как все демократы… А что скажет старику Хромову, человеку хоть и простому, но всегда готовому прийти на помощь и еще сохранившему, вопреки всему, такие понятия, как дружба, чувство локтя, честь, верность долгу… Что он скажет Хромову?

Ведь старику за потерю сотрудника придется держать ответ перед своими начальниками. Тоже, кстати, демократами. В Москве ведь до последнего времени городской милицией командовал то ли геодезист, то ли картограф, а может, вообще игрок в покер – ведь все трое связаны с картами…

Он сидел молча до тех пор, пока в кабинете не появился Ерохов. Когда майор занял место за столиком в углу, положил перед собою стопку простой желтоватой бумаги, – вместо блокнота, – подполковник очнулся, отер рукою лицо, будто умылся, и хмуро посмотрел на Лапика.

– Ну что… Теперь рассказывай!

– Чего рассказывать-то, товарищ подполковник?

– Гражданин подполковник, – раздраженно поправил Головков.

Лапик болезненно поморщился, шмыгнул носом. Волосы на его голове поднялись клоками – в одном месте возник неряшливый нечесаный хохол, в другом, в третьем, глаза сделались мокрыми. Головков отвел взгляд от этого фикуса – противно смотреть.

– Так уж сразу и гражданин? – плаксиво проговорил Лапик. – Я в эту передрягу попал случайно. Пошел в ельник по малому делу, – Лапик покхекал, будто в горло ему попало что-то постороннее, вызвало першение, со смущенным видом поддернул штаны, – и задержался.

– Что, в академии туалетов нету? – ехидно поинтересовался подполковник.

– Почему? Есть, но… – Лапик сделал неопределенный жест обеими руками, – но знаете, на свежем воздухе лучше.

– Эстет! – усмехнулся подполковник.

– Да. И думается на свежем воздухе хорошо. Хемингуэй, например, очень любил, сидя под кустом, обдумывать сюжеты своих произведений…

Подполковнику был противен этот разговор, этот трясущийся, до подбородка поджавший хвост человек, противно все, но без «горячего допроса» обойтись было никак нельзя, начинать же разговор этот надо было только после разбега… В разбеге же – обязательно нащупать некую сюжетную ниточку, способную спеленать Лапика и заставить его раскиснуть окончательно.

Головков распахнул папку, принесенную Жанной, когда допрос уже начался, в папке находился листок, на листке – информация, очень нужная для допроса. На ракетнице, переделанной под малокалиберные патроны и хорошо отрегулированной, подогнанной для точной стрельбы, имелись отпечатки пальцев Лапика.

– Ну и что было дальше? – спросил подполковник. – Значит, вы сидели в позе Хемингуэя под кустом, тужились по мере сил, мысленно рассуждали о философских трактатах Сенеки и Сократа, задница ваша нюхала цветы… И чего дальше? Началась стрельба. Что вы делали дальше?

– Стрельба напугала меня. Я оказался в каком-то заколдованном огненном кольце, – патетическим тоном произнес Лапик, он не заметил, как начал говорить «высоким штилем», отер пальцами мокрый нос. – Пули свистят, стреляют слева, стреляют справа, в воздухе пахнет порохом – жуть! Я упал на землю…

«Со спущенными штанами», – хотел было добавить подполковник ехидным тоном, но смолчал и спросил неожиданно сострадающе:

– А сами-то вы к этой стрельбе какое-нибудь отношение имеете?

– Да вы что? – испуганно вскричал Лапик.

– А как же у вас в руках оказалась ракетница? – сочувственные нотки в голосе сделались настолько приметными, выпуклыми, что Лапик вновь часто заморгал влажными глазами, потом всхлипнул. Ему было жаль себя. – Может, вас кто-нибудь заставил?

– Да-а… Заставил один… – пробормотал Лапик и вдруг со страхом понял: он сказал не то, совсем не то… Плаксиво сморщился, высморкался в старый, давно не стираный платок. Ведь он сейчас практически признался в том, что принимал участие в налете, в убийствах, застонал подавленно: – Ы-ы-ы…

– И кто же этот