Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Помнишь, после войны в России орудовала «Черная кошка»? Очень отчаянная была банда…

– Нас с тобою тогда еще не было на свете.

– Неважно. Банда-то была. Фильм на эту тему есть, с Высоцким в главной роли… Так вот, банда та – тьфу, ничто, детский лепет по сравнению с этим товариществом, с «Горной сосной», – он поднял бумагу, лежавшую на столе, – тьфу, ничто, детский лепет! Слово хорошее испохабили – товарищество…

– Тьфу – это верно, – согласился Лысенко. – По моим прикидкам, на счету товарищества – не менее пятнадцати трупов.

– Если не более.

– Если не более, – Лысенко согласился и с этим, – но самый крутой из всех уркаганов, как я понял, не пойман.

– Далеко не уйдет. – Подполковник нажал на рычажок селектора, вызывая дежурного, из динамика вырвался мощный разгоряченный бас. – Ты потише, потише говори, – попросил подполковник, – а то у меня стекла в окне вылетят. Что там с «Жигулями», на которых ушел преступник… – Головков заглянул в бумагу, – Бобылев его фамилия…

– Как сквозь землю провалился, – виновато пробасил дежурный. – Проверяем все зеленые «Жигули» подряд. Результатов пока – ноль.

– Почему все зеленые? Что, «Жигули» зеленые были? И номера знаете?

– И номера знаем, товарищ подполковник. Только есть сведения, что номера… в общем, могут быть фальшивыми.

– Если будет что-то новое – доложите сразу. – Головков щелкнул рычажком селектора.

– Один он не опасен. Только вряд ли куда он сейчас в одиночку сунется, – сказал Лысенко.

– То, что не сунется – это верно, но оставлять его в покое – штука рискованная.

– Он попадется, вот увидишь!

– Ладно, – подполковник махнул рукой, обрезая разговор, – я – человек суеверный, пока не попадется – говорить об этом не будем. – Он устало вздохнул. – Как там твой щенок?

– Подрастает. Уже вовсю грызет ботинки.

– Отучай, отучай от этой дурной привычки. Раз сейчас грызет ботинки – значит, потом будет грызть подстреленную дичь.

– Я уже об этом думал.

– Только не бей. Отучай лаской, лаской…

– Так и поступаю.

– Ну что, зовем на ринг следующего. – Подполковник вновь резко переменил тему. – Задержанный Сараев Казбек Асланович. Окружающие звали его Кежей… Говорить он отказался наотрез.

– А что? Давай!

Поговорить с Кежей не удалось и в этот раз, плотно сжав губы, он молчал, да упрямо отводил голову в сторону.

– Ну, молчи, молчи, – подполковник кивком подал команду конвоиру увести арестованного, – нам с Сергеем Сергеевичем абсолютно все равно, будешь ты говорить или нет…

Глава двадцать восьмая

Бобылев двигался по оживленной южной трассе недолго, вскоре он вновь свернул на безлюдный проселок, проскочил небольшую справную станицу, встревожил гусей, которые, сбившись в два горластых гогочущих стада, выясняли отношения друг с другом, свернул в кудрявый, еще не обтрепанный жесткими осенними ветрами светлый лесок, остановился.

Воздух был наполнен тревогой, он чувствовал горечь тревоги едва ли не физически, ощущал вкус, запах, мог, наверное, даже взять воздух на язык и разжевать его. На лице Бобылева резко проступили оспяные выковырины, виски и щеки потемнели, будто обсыпанные порохом.

Он огляделся, стараясь засечь всякое, даже малое движение между стволами – неспешный полет листа, мельканье птичьей мелкоты, перепархивающей с одного места на другое, замер на несколько мгновений – не слышно ли каких-нибудь голосов неподалеку?

В эту пору народ любит наведываться в леса – из чисто эстетических, скажем так, соображений, поскольку все, что можно было взять от леса, он уже взял, в лесу ныне очень красиво, ярко, нарядно, звонко. Бобылев сплюнул на землю:

– Тьфу!

Потрогал рукой теплый капот машины, движение было благодарным, бережным, так, наверное, казак относится к своему коню, выручившему его, – затем достал из бардачка запасные пластиковые номера, пучком листвы стер грязь с номеров настоящих и наклеил на них пластиковые. Проверил, нет ли где под пленкой воздушных пузырей, зазоров, отслоений, дефектов не было, и он остался доволен.

Через десять минут двинулся дальше – также проселочной дорогой, аккуратно объезжая посты ГАИ и разные узловые точки, где можно встретить милиционеров; Бобылев держал путь к своему дяде – егерю, жившему на далеком кордоне.

Он кожей своей ощущал, что его обкладывают, пробуют вычислить и задержать, вполне возможно, что останавливают такие же зеленые «Жигули», проверяют документы.

– Хрен вы меня задержите, – не выдержал он, показал желтые прокуренные зубы. – Накося! Получите! – Он сложил пальцы в популярную комбинацию. – Ешьте до блевотины!

До дяди он добрался без происшествий, в сеть, накинутую на Краснодарский край, не попал: слишком крупной была ячея. Дядя сидел у себя в домике и вечерял, как он называл свои обильные ужины – лущил сильными толстыми пальцами куриные яйца, пил водку из литровой заморской бутылки с броской этикеткой «Заморская», заедал дикой уткой, порезанной на куски, и рыбой – мелкими, сладкими, наловленными в лесном озерце карасями.

– Ба, племяш! – Увидев Бобылева, он громко хлопнул руками по коленям, улыбка растеклась по его широкому довольному лицу. – Садись, гостем будешь!

В гостях у дяди находилась густобровая справная казачка с темным карминным румянцем, плотно припечатанным к щекам.

– А ты, дядюшка, выглядишь во! – взглянув на казачку, Бобылев показал дяде большой палец. – Огурец!

Дядя захохотал, широко повел рукой по пространству:

– Садись, не стой… В ногах правды нет. Перекуси, а потом о деле будем говорить. Водки выпьешь?

– Нет, я за рулем.

– Напрасно. Водочка такая, что не каждому на стол попадает, – дядя пощелкал ногтем по боку нарядной бутылки, – сам Ельцин, говорят, пьет только такую, и с ним еще некоторые избранные лица. – Он лихо пристукнул пальцем по горлу, довольно засмеялся.

Конечно, дядя, как обычно, привирал, этим он отличался с молодости, – и явно в посуду из-под президентской водки налил водку обычную, какого-нибудь темрюкского или приморско-ахтарского происхождения, сучок, от которого через три минуты появляется икота, а через десять – потребность наклониться над унитазом и очистить желудок. Вообще-то дядя старался повыгоднее выглядеть перед казачкой, это он, как сам выражался, «заливал баки».

– Нет, спасибо, – окончательно отказался от «кремлевской» Бобылев. – Кусок утки я, пожалуй, съем, и карасей отведаю, а вот от водки воздержусь.

– Ну-ну. – Дядя налил водки себе, налил казачке, церемонно с нею чокнулся, поклонился, как герой из старого фильма, где люди очень вежливо относятся друг к другу, соблюдают этикет и расточают такие улыбки, что сразу хочется попросить чаю без сахара. – Дай бог, не по последней, – громко провозгласил дядя и одним махом опрокинул в себя старый граненый лафитник, из которого любил пить водку.

То, что он пил водку только из лафитника, Бобылев помнил с детства и не раз удивлялся странности