Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Глава двадцать шестая

Головков решил не спускать глаз с тех, кого наметил основательно проверить – с Веретешкина и Григорова. Что бы ни происходило, как бы горячо ни было, эти двое должны обязательно находиться под его личным колпаком.

Оба – и Шуня и Веретешкин, держались спокойно, только вид у Веретешкина был бледнее обычного, – все-таки недавно его ранили, ощущение боли пока прочно держалось в его теле и теперь давало о себе знать, что подполковник понимал очень хорошо.

Кто же из них стал чужаком, кто продался? Если честно, Головков больше грешил на Шуню, чем на Веретешкина: все-таки Шуня – человек молодой, увлекающийся, которому всегда нужны деньги, он и за все юбки цепляется, ни одну не пропускает, и к бутылке любит приложиться, и золотые запонки в обшлагах рубашки носит, хотя на его зарплату можно купить только пластмассовые; по сведениям Головкова, он недавно ездил на автомобильный рынок, где приценивался к трем иномаркам, на одной даже проехал пробный круг, в магазине покупает не только ливерную колбасу и дешевые печеночные паштеты неведомого происхождения – покупает деликатесы. Правда, немного – по сто-двести граммов…

За Веретешкиным ничего подобного не числилось, Веретешкин был скромен, молчалив, на прекрасный пол не заглядывался – кроме, конечно, красивой Жанны, хотя сама Жанна относилась к нему с неким демонстративным пренебрежением, но майор этого пренебрежения старался не замечать. Когда он находился на работе, то работой этой был поглощен целиком. Серьезный, в общем, человек.

К сельхозакадемии Веретешкин со своими сотрудниками, как и группа омоновцев, возглавляемая майором Кузьминым, подоспел вовремя, на ходу с бэтээра омоновцев ссыпалось несколько автоматчиков, эти легконогие ребята стремительно перекрыли возможные пути отступления налетчиков. Головков услышал автоматную очередь, понял, что кассу еще не успели взять, предупрежденный Головковым охранник успешно отбивается и ждет подмоги… Подполковник дернул на себя затвор «калашникова», ставя автомат в боевое положение.

А кузьминские ребята – молодцы, свое дело знали хорошо, – быстро сориентировались, бронетранспортер вплотную подошел к «Москвичу», отогнал двух суетливых, с серыми лицами людей, которых охранник не подпускал к машине, трое омоновцев устремились за ними, туда же неожиданно проворно, обгоняя омоновцев, помчался и Веретешкин, без всякой команды выскочивший из милицейского уазика.

Головков озадаченно глянул на Шуню, который сидел в уазике с изумленно-горьким лицом, словно бы удивлялся тому, что видел, пытался понять, явь это или кадры из какого-нибудь плохого американского фильма, в котором люди расправляются с людьми и никто им не мешает… Это надо же – стрельба в городе!

В следующий миг он услышал, как над крышей уазика звучно просвистела пуля, втянул голову в плечи, и это мальчишеское движение неожиданно много сказало Головкову, он все понял и подумал с неким странным разочарованием и обидой: «Нет, предатель все-таки не Шуня, а Веретешкин. Веретешкин, он, гад!» Ему вообще не хотелось признаваться себе, что бандитский наводчик работает у него, хотелось бы, чтобы он числился где-нибудь в другом месте, но нет – предатель служит все-таки у него. Головков контуженно дернул головой, до последнего мига он надеялся, думал, что позорное пятно будет сидеть не на нем… Ан нет – на нем!

«Ну, Веретешкин!» – Подполковник охнул и, подкинув в руке автомат, устремился вслед за майором.

Нырнул за гряду елок, очутился на какой-то странной пустой полянке, устланной пухлым ковром из рыжей сухой хвои, пробился через вторую гряду кустов и очутился на следующей полянке, как две капли воды похожей на предыдущую – такой же круглой, пустой, плотно застеленной хвоей.

Остановившись, Головков глянул влево, вправо – никого, Веретешкин словно бы сквозь землю провалился… Но ладно бы только сам провалился, это ему положено, как всякой нечистой силе, – но и омоновцы тоже куда-то провалились, это вызвало у подполковника ощущение досады. Он присел, вслушался – не шумит ли что впереди, в кустах?

Нет, было тихо. Только совсем недалеко взвыл и тут же сбросил обороты мотор машины – кажется, жигуленка, да сзади врубились в кусты двое дюжих омоновцев. Через несколько секунд омоновцев не стало слышно. Головков невольно похвалил их: умеют ребята передвигаться, будто охотники, которых зверь не может засечь… Молодцы! Люди с кошачьей поступью.

Впереди снова взвыл мотор машины, затем раздался одинокий, звуком очень похожий на мелкашечный, выстрел. Головков проворно одолел очередную гряду кустов, на бегу развернувшись боком, вклинился в теснину, образованную несколькими елками, оцарапал себе лицо, выскочил на площадку и тут же увидел Веретешкина, который пытался вытащить из «Жигулей» черноволосого, с голубыми глазами и прямым римским носом человека, одетого в модный костюм.

Головков узнал его – это был кавказец, несколько раз попавший в кадры фотоаппаратов сотрудников наружного наблюдения, и подполковник, просматривая снимки, постарался хорошенько изучить черноволосого кавказца, уже привык к нему, мог узнать из нескольких десятков других «лиц кавказской национальности» – это был шеф, хозяин разбойной команды… К сожалению, фамилии его Головков не помнил.

– Ты чего, ты чего? – испуганно отбивался кавказец, стараясь обеими руками отпихнуться от Веретешкина. Ногами он упирался в землю. – Ты чего, Семеныч?

В ответ Веретешкин что-то прошипел, – что именно, Головков не расслышал, – майор опасливо оглянулся, но подполковника не увидел, тот успел отшатнуться в еловую притемь, – угрожающе взмахнул автоматом, и подполковник понял: сейчас Веретешкин убьет несчастного чеченца…

«Значит, Веретешкин… значит, он, – окончательно определился Головков, втянул сквозь зубы воздух в себя и напрягаясь оттолкнулся от елового ствола.

От натуги Шотоев покраснел лицом, щеки у него даже побурели, – выкрикнул что-то сипло, и майор отлетел от него. Задом кавказец всадился в дверь, как патрон в ствол, и плотно вдавился в сиденье.

Майор вновь что-то прошипел, передернул рычаг затвора. Шотоев в защитном движении выбросил перед собой руку.

– Не делай этого, не-е… – закричал он, в то же мгновение машина сделала рывок вперед, но тут же остановилась: Веретешкин по-ковбойски ловко, прямо с пояса, выстрелил, выстрел был одиночным, его автомат был поставлен на винтовочную стрельбу, вслед за первым выстрелом, почти без паузы, как на охоте, когда по дичи, боясь ее упустить, бьют дуплетом, последовал второй выстрел.

Обе пули всадились Шотоеву в лицо – майор оказался лихим стрелком, кавказец дернул головой, синие девчоночьи глаза его широко распахнулись, он закричал пронзительно, тонко, будто дисковая пила, завалился назад.

Сам он находился в машине, а ноги его, обутые в дорогие новенькие туфли, – снаружи. Подошвой одного башмака он уперся в землю, эта нога была неподвижна, второй задергал быстро, энергично, словно собирался убежать от страшного майора Веретешкина, застучал передней частью