Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

красиво, чисто и, как следствие, ясно. В моем отношении к ней не было ничего противоречивого, тогда как Элен вызывала во мне одни лишь противоречия. Настойчивость моих воспоминаний о ней, как я подозревал, была вызвана стремлением если не разобраться во всем до конца, то приоткрыть хотя бы одну из загадок. Ах, если бы это были одни лишь загадки определенных поступков, то есть те загадки, что принято разгадывать сыщикам или просто любознательным людям! Но нет, речь шла о загадках сущности. Тех самых, что составляют непостижимость некоторых человеческих характеров. Как же меня это мучило, и как манило!

Я заставил себя отойти от окна. Все-таки Сток-Моран смотрел не куда-то, как мне показалось, а на меня, да еще и гипнотическим взглядом! Пора обживаться. Чем я и занялся. Очень скоро оказалось, что обживаться в здешних местах означает погрузиться в абсолютную всеобъемлющую скуку. Ввиду специфики нашей занятости нам пришлось перенять до некоторой степени образ жизни ночных животных. Все еще надеясь, что нам своей игрой удастся совершить немыслимое – изгнать с подмостков фиглярство и восстановить торжество подлинного актерского искусства, я заранее приготовился к серьезным и в чем-то даже генеральным репетициям и полагал, что они займут все наши свободные, то есть дневные часы. Но Холмс на правах главной звезды заявил то ли хореографу, то ли гиду (постановщик в тот момент приходил в себя от ночных возлияний), что мы будем исполнять то, что было на самом деле, и что всем прекрасно известно по рассказу мистера Дойла, и потому в тренировках (так Холмс обозвал репетиции) мы не нуждаемся, а всем остальным придется подстраиваться под нас. Благодаря таким исключительным условиям Холмса, принятым, надо сказать, на удивление смиренно, у нас высвободилось громадное количество времени. Если Холмс проводил его в полном соответствии с упомянутыми ночными животными, то я, предоставленный сам себе, – в унылых скитаниях по округе с целью хоть как-то скоротать бесконечно длинные часы.

Ностальгия моя как-то подувяла, тем более, что ей не дали толком развернуться. Самого Паппетса мы так и не увидели, всем заправляли его люди. Довольно строгие, возможно, от того, что у них еще не выветрились из памяти времена, когда им приходилось палками выпроваживать любопытных. У запертой калитки постоянно дежурил сторож. Ограду нарастили до невероятной высоты, так что ее не перемахнул бы даже мой старый знакомый Павел. Даже меня в свободное от представлений время не пустили в Сток-Моран. Возможно, и с Холмсом поступили бы так же невежливо, если бы он вел себя как дневное животное, но, как я уже сказал, в это самое время он отсыпался в номере. Только в первый день в порядке ознакомления с маршрутом, чтобы позднее в темноте мы не заблудились и вовремя обогнали экскурсантов, нам позволили прогуляться по парку и лужайке. Скамейка, на которой я наблюдал Джулию как психиатр, оказалась нещадно изрезанной похабными надписями, оставленными перочинными ножами бывших воспитанников Паппетса. Пройдя лужайку, мы подошли к окну с запертыми ставнями, и нас попросили примериться к его высоте, дабы исключить возможный конфуз. «Как никак, прошло четыре года, почва под окном могла просесть», – уверяли нас, но за всем этим явно проглядывало «Годы берут свое, вы уже не так ловки, не лучше ли подстраховаться?». С невозмутимым видом нам пришлось продемонстрировать, что окно все еще вполне преодолимое для нас препятствие, и никакие подставки не требуются. После этого буквально на пару минут нас завели в дом, благодаря чему мне удалось хотя бы мельком взглянуть на свои изобретения, которые, как оказалось, не только опередили время, но и пережили его. В том смысле, что дожили до тех дней, когда реставрация мистера Паппетса вдохнула в них новые силы. Под влиянием настроения в этот момент я подумал о Джулии и даже представил себе, как она не рассказывает мне о своем свисте, потому что в данный момент его нет… Сейчас-то уж точно нет. Вдруг я подумал, что во время спектакля мы можем услышать его, и, почувствовав дрожь, одернул себя. Что за глупые страхи! Вероятнее всего, свист просто обязан быть предусмотрен сценарием. Как же иначе! Ведь вокруг него все и завертелось, во всяком случае, в «Пестрой ленте». И в рассказе этот свист реален, ведь его слышала даже Элен! Но репортер ничего не написал про это – слышал он его или нет, однако в то же время он жаловался, что публика, несмотря на строгое предупреждение сохранять тишину, вечно перешептывалась, отпускала замечания, а кто и ехидные смешки, поэтому возможно актер, исполняющий Ройлотта, и свистел в специальный свисток, да никто не обратил внимания. Из-за того, что Холмс категорически отказался от контактов с труппой, мы не имели ни малейшего понятия о деталях сценария, так что приходилось наряду с остальными возможностями учитывать и такую, что свист постановкой не предусмотрен, а я его, тем не менее, услышу. Как проявление вечной загадки Сток-Морана. Пережившей всех. Возможно, Сток-Моран примется насвистывать специально для меня, как старому приятелю. И что тогда мне делать?

Так ничего и не придумав, я решил отвлечься на другое, не менее важное. Пусть Холмс и относится к предстоящему занятию больше как к пустой забаве, интересной лишь с финансовой стороны, я усматривал в нем куда более серьезные последствия. Во-первых, нам предстояло освоить актерское ремесло. Возможно, на этом новом для себя поприще нам удастся снискать плоды славы не менее увесистые, чем те, что мы заслужили, будучи сыщиками. Во-вторых, что было еще значимее, в сложившемся положении от нас и только от нас зависело, какими нас запомнят потомки. В наших руках были наши же образы. Это было редчайшей удачей – никакой посторонний не мог ничего исказить или привнести лишнего. Главное, чтобы мы сами, увлекшись процессом, не исказили и не привнесли все что угодно похлеще любого постороннего. При этом возможность сыграть в «Пестрой ленте» представлялась мне еще и шансом кое-что наверстать. Ни на минуту я не мог забыть о том уязвлении, которое доставляло мне осознание, что к рассказам о Холмсе я абсолютно не причастен. Что ж, если мне не дан талант, как Дойлу, писательской рукой обессмертить имя моего друга, быть может, мне удастся сделать это своей вдохновенной, возможно даже (кто знает) величайшей игрой? Правда, я не до конца понимал, как можно, играя доктора Уотсона, обессмертить Холмса, и все же надеялся, что, если я очень постараюсь как-то особенно тонко и искрометно себя подать, то есть выйду на передний план и создам ярчайший незабываемый образ самого себя, привлеку к себе все внимание зрителей без остатка, то мир навсегда запомнит все величие моего друга. Не из-за того, что он был моим другом, а вообще.

Собственно, пора уже переходить к описанию самих спектаклей, потому что кроме этого по большому счету рассказывать не о чем.

Идея снять тот же номер, что и четыре года назад, пришедшая в голову Холмсу из чистого озорства, оказалась удачной находкой. Благодаря тому, что публика быстро прознала про это, представление брало свое начало не от арки, а еще внутри и возле «Короны», причем задолго до назначенного времени. Столпившись у фасада гостиницы, зрители поглядывали то в сторону Сток-Морана, то на наше окно, возле которого мы стояли в ожидании сигнала. Бывало, уже в те минуты, когда по сути еще ничего не началось, меня охватывало ощущение, что все это по-настоящему. Понимая, что мне удалось уловить то самое состояние, которое выделяет выдающихся мастеров театра от посредственностей, я начинал дрожать еще сильнее. То был трепет неподдельного счастья.

Хотя все знали, что свет в окне Джулии зажжется ровно в одиннадцать, толпе доставляло странное и непонятное нам удовольствие чуть ли не за час до того начинать подгонять время все более нетерпеливым гулом. Без одной минуты одиннадцать толпа дружно начинала выкрикивать обратный отсчет, а когда свет, наконец, появлялся, раздавался громоподобный торжествующий