Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

Армитедж, прознав, что Сток-Моран превратился то ли в Ковент-Гарден, то ли в черт те что, уже обозвал это «шабашем на крови его родственников» и пригрозил тому судом за циничное намерение нажиться на трагической судьбе усопших. Говорят, что ему удалось привлечь на свою сторону немало поборников нравственности из числа местных жителей. Исключение составляет разве что сосед Паппетса, владелец «Короны» мистер Сэйлз, поскольку приезжие используют его гостиницу в качестве перевалочного пункта. Они массово снимают номера (теперь он для этих целей сдает даже собственную комнату и некоторые переоборудованные хозяйственные помещения вроде сарая на заднем дворе), съедают бесчисленное количество завтраков и поглощают еще больше спиртного, чем несомненно способствуют его процветанию».

Непомерно язвительный тон репортажа, вероятно, привел бы меня в раздражение, особенно, если бы речь шла непосредственно о нас. Но в данном случае вся желчь вылилась на тех, кто взялся нам неумело подражать, желая примазаться к нашей славе, поэтому, признаюсь, в свое время читал я сию уничижительную рецензию исключительно как сторонний наблюдатель, не подозревающий о надвигающемся переходе в прямые участники, то есть не без злорадства.

Статья эта вышла еще в конце марта. С тех пор Перси несколько успокоился, поскольку, по слухам, ему с Паппетсом вроде бы удалось прийти к некому соглашению. Некому, то есть деловому, то есть меж собой они вроде бы условились, что кое-что из вырученного от представлений перепадет и в карман Армитеджа. Однако, упомянутые местные поборники нравственности, оставшиеся с зашитыми карманами и потому не собиравшиеся прекращать борьбу против четко обозначенного Армитеджем шабаша, пусть уже и без него, нашли таки возможность нанести смертельный удар процветанию мистера Паппетса. По иронии судьбы, поводом послужило то же, что позволило Паппетсу достичь вершины своего могущества.

Сначала они добились серьезных успехов насчет так называемого лимита на ночные вопли. Как уже знает читатель, каждое представление заканчивалось тем самым душераздирающим криком, который по словам Дойла «разбудил всех не только в деревне, но даже в отдаленном домике священника». Поскольку мирные жители как деревни, так и упомянутого домика, вовсе не желали просыпаться по нескольку раз за ночь, тем более, по такой причине, их протесты привели к тому, что число сеансов мистеру Паппетсу пришлось сократить, так что заключительный начинался уже не в три часа ночи, а в одиннадцать, благодаря чему примерно через час после полуночи и до утра устанавливалась благословенная тишина.

А потом мистер Паппетс сам погубил себя. Когда полиция подступилась к нему с идеей, впоследствии прозванной газетчиками Кричащим Экспериментом, он мог если не отказать, то хотя бы для виду немного посопротивляться. Скотленд-Ярду пришлось бы прибегнуть к судебному решению, и честь мистера Паппетса в глазах соседей была бы соблюдена. Но он оказался рабом собственного тщеславия. Шанс, что отгаданная Холмсом и запечатленная Дойлом загадка еще таит в себе некоторые тайны, вскружил ему голову. Своим экспериментом Скотленд-Ярд, словно змей-искуситель, недвусмысленно предлагал ему стать соавтором сенсации. И где! В Сток-Моране, где мистер Паппетс с каждым днем, вернее, ночью, увеличивал свой капитал! Продолжением «Пестрой ленты», ее вторым томом – вот чем это было, так мог ли он воспротивиться такому искушению?! Он уже видел свое имя в газетах. Имя человека, осознающего как никто актуальность идеи и потому наравне с полицией участвующего в ее осуществлении. И он туда попал. В газеты. Потому что курьезы они печатают с особым удовольствием. Уже после того, как Эксперимент отшумел во всех смыслах, местная общественность показала свою силу. Протесты, утихшие было после достижения компромисса насчет лимита ежевечерних сеансов, возобновились с новой силой. Местных жителей, в частности, священника из удаленного домика (теперь пресса называла его исключительно так), крайне возмутило то, что Паппетс не соблюдает с таким трудом достигнутые договоренности. Никого уже не заботило то, что инцидент произошел по большей части по вине полиции, и что мистер Паппетс, допустивший проведение следственных мероприятий на своей территории, руководствовался не в последнюю очередь соображениями гражданского долга. Как говорится, терпение лопнуло, и все сошлись в единодушном мнении, что хозяин Сток-Морана в очередной раз не упустил возможность устроить ажиотаж вокруг своего предприятия, не брезгуя никакими средствами, лишь бы они приносили ему прибыль. В итоге мистеру Паппетсу был вынесен запрет на дальнейшее проведение вышеозначенных представлений в Сток-Моране и предлагалось перенести их в какое-нибудь удаленное от населенных пунктов место вроде суровых шотландских гор или расположенных еще севернее островов с лежбищами морских котиков, претендующих при таком раскладе на роскошь сделаться единственными зрителями прославленных представлений. Издевательское предложение, издевательски поданное издевательски настроенной прессой, только подчеркивало неумолимость приговора. Суицидальная глупость мистера Паппетса была столь очевидной, что со временем, когда он неизбежно и окончательно угомонится, даже самое непритязательное кладбище вряд ли согласится принять его под свою сень. Понимая, что все кончено, мистер Паппетс решил, как говорится, тряхнуть напоследок всем что есть, то есть сорвать предельный куш. Кое-как ему удалось сторговаться со своими мучителями на том, что еще некоторое время, совсем недолгое, перед тем, как Сток-Моран в смысле образцового поведения сравняется с удаленным домиком священника, он может вытворять там, что хочет. Иными словами, провести еще несколько спектаклей.

Дабы взвинченные до небес цены на билеты не отпугнули желающих, мистер Паппетс через те же газеты заявил, что на весь остаток театрального сезона в труппе будут заменены два актера. Шерлока Холмса и доктора Уотсона будут играть… Шерлок Холмс и доктор Уотсон!

Явно погорячившись с этим несколько неосмотрительным, на мой взгляд, заявлением, мистер Паппетс взялся уговаривать нас, то есть Холмса, принять участие в том, что он наобещал, поскольку отступать, по его словам, было поздно и некуда. Вместо того, чтобы возразить на это, что перемещаться куда-либо будет поздно только мистеру Паппетсу, а для нас ровным счетом ничего не изменилось, Холмс, оказывается, сначала выразил наше «дружное согласие», и только теперь осчастливил меня этим фактом. Сказать, что я был озадачен таким решением, значит, промычать нечто нечленораздельное с набитым ртом. Я сразу же вспомнил слова мистера Джуи, доставившие мне когда-то столько удовольствия. Автор недвусмысленно давал понять, кто здесь настоящие герои. А именно, те, кого нет. Наше отсутствие не только означало непричастность к делишкам Паппетса, но и подчеркивало наше величие, давая понять, что весь этот жалкий балаган мог разыграться лишь в пустоте подобно тому, как крысы заявляются только ночью. Возможно, я применил не слишком удачный пример, поскольку наш поход в Сток-Моран пришелся на это же время суток, но, думаю, читатель понял мою мысль. Ночь или пустота подразумевались мною как положение, выгодное для ничтожеств ввиду того, что в нем они царят безраздельно и не подвергаются опасности невыгодного для себя сравнения. Актеры привлекательны только на фоне обычных ничем не примечательных людей. Если рядом с ними возникают их персонажи, сразу становится ясно, кто подлинный герой, а кто лишь подделка. Актеры всегда помнят об этом и втайне завидуют своим прототипам, проживающим настоящую жизнь, поэтому мечтают хотя бы в сознании легковерной публики встать в один ряд с ними. Это понятно и ожидаемо, но Холмс выбрал для нас противоположный и откровенно сомнительный вариант. Героям предстояло сделаться актерами, то есть по моему мнению, пасть ниц, ну или по крайней мере спуститься на много ступенек ниже. Будет ли наш поступок оценен правильно, то есть что это именно спуск вследствие благородного жеста с нашей стороны, а не стремление достичь заоблачных высот? Не представят ли наше согласие так, будто мы долго добивались возможности попробовать силы в куда более тонком и сложном ремесле, чем собственное? Будто нам, сыщикам, раскрывшим страшное преступление и рисковавшим собою, теперь предоставлена еще более важная и почетная возможность изобразить себя не абы как, как когда-то в реальности