Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

ощущение, что мистер Сэйлз решил забронировать для нас помещение не только в своей «Короне», но и в Нью-Гейтсткой тюрьме. Во-первых, Файнд заявил, что мистер Сэйлз помнит меня еще с восемьдесят шестого года, то есть с тех времен, когда я жил у него в качестве заезжего психиатра и наблюдал Джулию Стоунер. Оказывается, пока я наблюдал Джулию, он не менее пристально наблюдал за мною. В общем-то, я не имею ничего как против правды, так и прекрасной памяти, но в свете дальнейших сведений, сообщенных адвокатом, эта правдивая память нашего хозяина приобрела характер злопамятства. Неприятный и опасный для нас. Поскольку в качестве второй сенсации от адвоката последовало заявление, что его свидетель готов показать под присягой, будто тем же вечером, когда мы с Холмсом сняли у него комнату на втором этаже, в «Короне» находились еще два интересующих суд человека. Еще днем, примерно за три часа до нашего прибытия, туда пожаловал Персиваль Армитедж. Он заселился в номер этажом ниже, тоже, кстати, со стороны Сток-Морана. А уже после того, как мы обосновались наверху (точное время Файнд не назвал, но заявил, что не меньше чем за час до нашего отбытия к «своему знакомому») в «Корону» заявилась… Элен Стоунер! Он употребил это слово, так как не мог точно сказать, пришла ли она пешком или приехала в коляске. Собственно, напрямую через парк, как всем теперь уже известно, это совсем близко и отнюдь не сложно даже для женщины, кто бы что ни говорил про непролазный кустарник. Она узнала у мистера Сэйлза, в каком номере расположился ее жених, и проследовала к нему. Свидетель готов поручиться, что именно к нему, а не к нам на второй этаж. Пробыла она там примерно до полуночи или чуть дольше, после чего уехала на коляске. Да, на этот раз была коляска, это он точно помнит. А мистер Армитедж остался в своем номере до утра.

И наконец, в-третьих, Файнд добавил, что располагает доказанной информацией, что незадолго до своей смерти доктор Ройлотт получил крупную ссуду для своих научных изысканий. Настолько незадолго, что не успел поместить деньги в банк. Деньги эти он получил… от отца Перси!

«То есть деньги находились в доме?» – уточнил репортер.

«С большой вероятностью, да. И я сейчас объясню, почему это важно»

Обозначив эти три самих по себе убийственных факта, адвокат взялся хитрым и наглым образом плести из них ужасающую сеть. Выходило так, что я, будучи знакомым с обитателями Сток-Морана еще при жизни Джулии, не только прекрасно знал расположение всех помещений в доме, но и поддерживал дружественные отношения с Элен даже после того, как перестал гостить у Ройлотта. Этому утверждению сыграло на руку еще одно свидетельство мистера Сэйлза. Напомню читателю, если он вдруг забыл, что после нашей то ли акции, то ли диверсии с подрывом Сток-Морана Холмс отправил меня разведать, не изменилось ли и без того выгодное для нас отношение Элен к свисту Джулии в еще более выгодную сторону. Какие-нибудь слухи, от которых, как он надеялся, Летерхэд стоял на ушах и вообще жужжал как растревоженный улей. Летерхэд оказался тих и сонлив как тот же улей, только в зимнюю спячку, но именно там я вновь, на сей раз совершенно случайно, повстречал Элен. У нас состоялся совсем короткий разговор, потому что я так и не рискнул спросить у нее напрямик про то, что надеялся узнать о ней же от других, но мы тогда, как выяснилось, все ж таки попались на глаза всевидящему мистеру Сэйлзу, и он умудрился запомнить даже этот мимолетный и ничего не значащий эпизод. Файнд ловко и настойчиво подводил ход своих рассуждений к тому, что якобы, благодаря поддерживаемому и далее знакомству с Элен, я узнал от нее о том, что Ройлотт получил и хранит в собственном кабинете деньги. Элен в представлении Файнда выглядела либо наивной болтушкой, либо хитрой наводчицей, нанявшей нас для грабежа и обеспечившей себе алиби присутствием в «Короне». В любом случае, оно у нее было. Как и у Перси. А у нас, выходит, единственных, нет. Мы сами раструбили на весь свет, что проникли в чужой парк, потоптались по чужой ухоженной лужайке, влезли в чужое окно… На вопрос репортера, почему свидетель выразил намерение исполнить свой свидетельский долг так поздно, Файнд ответил, что мистера Сэйлза долго удерживал страх, и что ему, адвокату стоило неимоверных усилий помочь свидетелю его преодолеть. «Лучше поздно, чем никогда, не так ли?» Репортер без колебаний согласился, что по сравнению с «никогда» будет лучше все, что только может быть, а затем попросил уточнить: страх чего? «Расправы, разумеется, – ответил адвокат, удивляясь легкомыслию представителя почтенного издания, устроившего интервью. – Пока неизвестно, совершили ли мистер Холмс и доктор Уотсон это преступление, воспользовавшись доверчивостью мисс Стоунер, или исполнили ее волю, будучи нанятыми ею. Но уже сейчас ясно, что только они вдвоем находились в доме, не считая жертвы. Теперь вы понимаете, что все их клятвенные заверения, что они покинули „Корону“ после того, как увидели свет в окне, являются наглой ложью, потому что в одиннадцать часов выставить лампу было просто некому! В самом деле, не Ройлотт же рассылал таким способом приглашения гостям навестить его. Заглянуть на огонек, что называется!»

Единственной спасительной прорехой в этой охотничьей сети являлось официальное время смерти Ройлотта. То самое, заявленное нами еще в первых показаниях инспектору Смиту и не оспариваемое никем до настоящего времени. К трем часам ночи Элен, даже согласно показаниям мистера Сэйлза, давно уже была в Сток-Моране, так что ее свидетельство в нашу пользу тому же инспектору оставалось в силе, но и этим фактом адвокат пообещал «подробно заняться в понедельник». Что под этим подразумевалось, и все ли козыри он выложил в этом интервью или что-то, быть может, еще более убийственное, придержал до завтра? Продлит ли его светлость слушания, или присяжные вынесут вердикт о нашей виновности в тот же день?

Если я от этих новостей испытал ужас, то Холмс пришел в бешенство.

– Нет, вы только посмотрите, до чего же редкостная скотина этот Файнд!

Хоть на сей счет я и согласился с ним сразу же, даже не глядя в сторону упомянутой личности, все же я не мог не спросить Холмса о том, что он думает по поводу того, что мы только что узнали от редкостной скотины, благодаря тому, что имеем обыкновение каждое утро начинать с чтения газет.

– Ручаюсь, он снова блефует! Ему просто нечем давить на суд. Все, чего он добивается, это затягивать процесс до бесконечности. Каждое заседание – это еще один гонорар для адвоката. Вот увидите, он не успокоится, пока не обдерет Мартина Ройлотта как липку.

Видимо, мое лицо не отразило должного успокоения, так как Холмс взялся более предметно разбирать выстроенную линию Файнда.

– В самом деле, Ватсон, не верите же вы, что Армитедж с невестой и вправду отсиживались в «Короне», вместо того, чтобы быть в Сток-Моране? Тогда кто, по-вашему, выставил для нас лампу? Это Файнд может думать себе сколько угодно, что ее не было, но мы-то с вами знаем, что она там была! Так кто, я вас спрашиваю?

– Не знаю, но…

– Но что?

– Меня смущает то, что, как минимум, в одном он не солгал.

– Вы имеете в виду свой первый вояж в те места? Насколько я помню, он у вас тогда порядком затянулся?

– Да, я там пробыл приличное время.

– Неприличное, Ватсон, если его хватило, чтобы этот чертов трактирщик запомнил вас! Теперь, когда это нам вылезает боком, очевидно, что даже для начинающего психиатра слишком долго вы там… уж извините, проторчали.

Я попытался робко возразить, что боком нам выходит не моя усердная и кропотливая работа с Джулией (а как же иначе, ведь пришлось даже переустраивать ее комнату!), а исключительная память чертова трактирщика, который о том, что случилось двумя годами позже, тем более