Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

(то есть невзрачно по умолчанию, ибо что может быть невзрачнее реальности!), а выразительно и убедительно для зрителей? Еще, чего доброго, намекнут, что мы этой возможности долго и унизительно добивались, выпрашивая у мистера Паппетса дать нам хотя бы эпизодические роли! Да еще рядом с кем! Ладно еще, если бы в Суррей пожаловали ведущие актеры Друри-Лейн. Но нет же! Судя по описанию мистера Джуи, публике пришлось наблюдать обезьяньи ужимки не только на лужайке. Более того, складывалось впечатление, что все действо от начала и до конца только из них и состояло. Мне вспомнился эпизод из знаменитого рассказа, тоже, кстати, про убийство, только произошедшего возле одного французского морга, где обезьяна подражала человеку, подсмотрев из клетки процесс бритья. Но эти подражатели ухитрились переплюнуть даже обезьяну, подражая в том числе и ей. Уморительно! И Холмс собирался присоединиться к этой компании, да еще и уверял меня, что это никак не скажется на нашей репутации! Как еще, если не в качестве клоунов, можно присоединиться к клоунаде? Кем нам предстоит стать? Шпагоглотателями?

– Кому же, по-вашему, как не нам заменить этих кривляк? – возразил Холмс в ответ на мое недовольство. – К тому же, на ваше счастье, Ватсон, нам не придется изображать себя всамделишных. Вас не запрут в комнате с Павлом и не заставят орать что есть мочи. Мы будем играть себя из «Пестрой ленты». Разве вам, как автору, не лестно исполнить роль из собственной новеллы?

Узнав от Холмса о том, какая это для меня честь, я поинтересовался у него, что в таком случае означает выражение «остаток театрального сезона». Сколько времени нам предстоит изображать Шерлока Холмса, а заодно и доктора Уотсона?

На что Холмс ответил, что Паппетс обещал общественности Летерхэда прикрыть лавочку к концу недели. Тогда как сейчас только ее начало. Причем раннее утро этого начала. Выходит, целую неделю предстоит мотаться из Лондона в Суррей, и обратно, что еще важнее, потому что путь из Летерхэда может и не столь уж дальний, но с учетом, что последнее представление только начинается в одиннадцать, и следовательно, заканчивается далеко за полночь… Холмс успокоил меня совершенно неожиданным образом.

– На сей счет вас ждет сюрприз, Ватсон.

– Опять?! – простонал я, потому что с некоторых пор стал воспринимать слово «сюрприз», как более короткий и удобный синоним понятию «большие неприятности».

– Этот понравится.

– Отчего вы так уверены?

– Оттого, что ностальгией вас можно кормить вместо каши. Я дал согласие Паппетсу при одном условии. Что мистер Сэйлз, несмотря на отсутствие свободных мест…

– Господи! – дошло до меня. – В «Короне»! Мы будем жить там?!

– В том же номере! – расхохотался Холмс. – Он уже забронирован для нас. Как вам идея?

Я ответил, что идея тем сноснее, чем больше времени уговоривший нас мистер Паппетс предоставит нам на сборы. В идеале несколько дней, ведь столько всего с собою надо взять… Но нет, оказалось, что дебютировать нам предстоит уже восемнадцатого числа, то есть сегодня, так что освежать в памяти «Пеструю ленту» я буду прямо в поезде. Как обычно, Холмс ввел меня в курс дела в самый последний момент.

* * * * *

21 апреля 1892

Мистер Сэйлз встретил нас таким же рыжим, а наш «забронированный» номер – таким же грязным и облезлым, как и четыре года назад. Мы единственные располагали привилегией относительного пространства. Желающих остановиться в «Короне» было так много, что в остальные номера хозяин заселял по семь человек в каждый. И еще не всем находилось место, так что внизу создалась самая настоящая толкотня. Многие, приехав задолго до спектакля, чтобы раздобыть заветный билет, вынуждены были долгие часы проводить в том месте, что раньше называлось холлом, а теперь, благодаря тому, что мистер Сэйлз организовал массовую доставку спиртного, превратилось то ли в паб, то ли в бар.

Думаю, читатель ждет от меня признания, что, оказавшись в комнате, я первым делом прошел к окну, чтобы взглянуть на Сток-Моран. Досаднее всего то, что так действительно и было. Понимая, что ничего не вернуть воспоминаниями, и что даже они с каждым днем ускользают куда-то все дальше и дальше (каких усилий стоило моей памяти вспомнить все то, что я недавно записал о тех временах в свой дневник!), я все равно цеплялся… сам не знал за что. Сток-Моран проглядывал через парк как-то не так, как прежде. Деревья что ли другие? Дом показывал мне себя, но не смотрел на меня, как я на него. Мы не встретились взглядами, а значит, не встретились вообще. А ведь я приехал сюда именно за встречей. Можно сказать, примчался. Конечно, себя я убеждал, что просто уступил Холмсу. Однако он совершенно точно угадал то, что я предпочитаю скрывать даже от себя самого. Всю ночь я не сомкнул глаз, так мечтал повидаться с последним уцелевшим свидетелем. Пусть даже он и сменил хозяина, все равно Сток-Моран оставался хотя бы чуточку моим. Да что там, чуточку! Мистер Паппетс, сколько бы он ни выложил за дом, даже в подметки мне не годился. Ну, какой он хозяин! Всего лишь делец, выжимающий из своей покупки все до последней капли и не переживший ничего из того, что порождает то самое необъяснимое, что принято называть роковой связью. А она стоит побольше, чем любая бумага. И вот я здесь. Явился подмигнуть глазом давнему суровому другу. Многозначительно и незаметно. А он не откликается. Стоит передо мною глухой и неотзывчивый, погруженный в свои мысли. Ему не до меня. Так и пройдут все эти дни. Я буду кружить вокруг него, заглядывать ему в окна-глаза, а он – равнодушно взирать куда-то вдаль. Заранее поняв, что все так и будет, и что это самое безрассудное поведение для приехавшего на заработки лондонца, я тем не менее наперед знал, что именно за этим занятием и проведу все отведенное мне время.

Бросив саквояж на застеленную блеклым покрывалом кровать, Холмс тоже подошел к окну и принялся тщательно осматривать его в непосредственной близости от меня.

– Что вы ищете? – спросил я.

– Липкую ленту для ловли мух. В деревенских домах их часто вывешивают.

– Еще рано, – удивился я. – Мух ловят летом, Холмс. Вы и этого не знаете?

– Тогда к чему вы тут прилипли? Битый час торчите у окна. – Приглядевшись к чему-то, Холмс добавил куда веселее: – Взгляните-ка, как мило! Нет ничего очаровательнее изобретательности провинциального нувориша.

Я всмотрелся туда, куда указывал Холмс, и оторопел. Это была вывеска над аркой. Та самая, о которой писал мистер Джуи. Размалеванная яркими пузатыми буквами, она красовалась прямо напротив нас. Но не крикливая раскраска привела меня в шок. Надпись то ли предлагала, то ли требовала спасти Элен. Ту, кого уже нет, причем явно понарошку, в качестве игры. Холмсу все равно, но стоило ли соглашаться мне, ведь меня с этим местом связывало все сплошь серьезное и даже трагическое!

Холмс только хмыкнул и отошел разбирать вещи, тогда как меня дурацкий заголовок при всей его безнадежной тупости навел на мысль, что я не сберег не только Джулию, но и ее сестру. Шесть лет назад я не мог понять, люблю ли по-настоящему Джулию, или просто привязался к ней. Возможно, причиной этого смутного и малопонятного чувства была жалость. Сострадание, в свою очередь, такое же малопонятное – то ли из сожаления к ее состоянию, то ли вызванное тем, как она вместе с этим ее состоянием воспринималась окружающими. Я не могу в данном случае говорить с определенностью о любви, так как чувства мои никак не были связаны с ожиданием взаимности. Это были просто мысли о человеке. Необходимость возвращаться к нему хотя бы в воспоминаниях. После смерти Элен я с удивлением осознал, что возвращаюсь к ней в своих раздумьях чаще, чем к Джулии. Возможно потому, что Джулия ушла в мир иной уже давно, тогда как с кончиной Элен я просто не успел еще смириться. А может, дело в том, что с Джулией все было