Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

– Так и есть. Мало того, я нисколько не сомневался, что вам это тоже понравится, поэтому дал согласие за нас обоих. Как говорится, прочистим горло от нашего тумана.

Вот те раз! Однажды я уже выслушал точно такой же аргумент. После чего «наш» туман стал мне только ближе и милее. Уже шесть лет я вдыхаю его с куда большим удовольствием, чем до встречи с доктором Ройлоттом. Можно сказать, полной грудью, словно это дорогой табак. Однако, сам факт согласия Холмса заинтриговал меня еще больше.

– Вы же громче меня смеялись над этим цирком, – напомнил я осторожно, дабы замечание не выглядело издевкой.

– Потому что он целиком состоял из клоунов. Со временем это стало очевидным даже Паппетсу.

– И теперь он хочет разбавить клоунов укротителями? Или фокусниками?

– Вроде того, хотя, скажу я вам, в условиях действующего сценария это будет непросто. Нам предложено втиснуться в готовые рамки, не меняя ничего по существу. Паппетс надеется, что мы своим присутствием, ну и, как говорится, убедительной игрой преобразим его жалкий балаган в серьезное зрелище.

– И вы сочли это достойной для нас задачей?

– Любую задачу делает достойной соответствующая оплата.

Цинизм Холмса должен был бы шокировать меня, если б я не знал, что он применяет его именно с этой целью, и что на самом деле он ему, по крайней мере, до такой степени не свойственен. Это упрек. Чтобы я застыдился, до чего приходится опускаться моему другу из-за того, что его друг-писатель так и не научился подавать себя достойно в отношениях со своим издателем. Наше финансовое положение таково, что в конце каждого месяца мы едва наскребаем средства на оплату квартиры. И это с учетом того, что миссис Хадсон пока не спешит требовать с меня долг, который зародился по случаю выхода «Скандала в Богемии» и с тех пор только растет с каждым следующим «моим» рассказом. Возможно, она потому и не спешит, что стесняется поставить меня в неловкое положение, так как догадывается, что у меня нет денег. Холмс догадывается об этом не хуже миссис Хадсон. А еще о том, что я не увлекаюсь азартными играми, женщинами и благотворительностью.

Вранье, будучи по общему мнению отрицательным качеством, обращением с собой действительно очень напоминает манипуляции с отрицательными числами. Известно, что помноженные друг на друга, они дают положительное число. Так и двумя заявленными неправдами можно вырулить на правду, прийти к истине. Если уж мне по слабости духа пришлось соврать Холмсу, что я и есть Дойл, мне следовало набраться смелости, ну или наглости, и заявить тут же вослед еще одну ложь, а именно, что Дойл, то есть я, как всякий гений не лишен странностей, и что одна из них состоит в том, что славу себе он зарабатывает бесплатным трудом, то есть не берет со"Стрэнда» ни шиллинга ни за слово, ни за строчку, ни за всю рукопись. Тогда бы в итоге получилась правда, состоящая в том, что, что бы там ни было с этими опусами, нравятся они кому или нет, лично я при этом всегда без гроша, с пустыми карманами, гол как сокол и никакие гонорары мне даже не снятся, так что вовсе не обязательно закатывать по поводу выхода каждого номера «Стрэнда» такой помпезный и дорогостоящий кутеж.

Но я не посмел. И Холмс, чье весьма сдержанное отношение к любому, даже вполне приличному театру мне прекрасно известно, в очередной раз показал, что значит жертвовать собою.

Оставалось только догадываться, сколько дней напряженного взвешивания предшествовало этому решению, так что поверить его небрежной улыбке с моей стороны было бы просто нечестно.

Цирк, который мы обсуждали, упоминался мною в дневнике уже не раз. Однако я еще не приводил подробных описаний того, что нынешний хозяин Сток-Морана соизволил назвать «сценическим искусством в реальном антураже». Теперь, когда нам предстояло связать себя с ним не только своими образами, но и живой плотью, я решил, что самое время познакомить читателя с тем, во что мы ввязываемся, особенно с учетом упомянутого Холмсом втискивания в рамки. Не секрет, что всякое втискивание подразумевает помещение большого в маленькое, обширного в тесное, что неминуемо повлечет за собой некоторую деформацию. Позволит ли она нам сохранить лицо, не превратится ли оно от такого сдавливания в потешную маску, для которой потребуется отдельное пояснение, что скрывается за нею не клоун, а укротитель или, в крайнем случае, фокусник?

Недостатка в информации не было: едва ли не с первых же спектаклей газеты охотно выделяли своим репортерам средства на приобретение недешевого входного билета, дабы те имели возможность собственными глазами наблюдать то, под чье описание отводились целые полосы. Вплоть до сегодняшнего дня отчеты из Сток-Морана развлекали меня своим зубоскальством, теперь же я пришел в ужас. Чтобы читатель понял меня, не стану тратить время на слова и просто приведу здесь в качестве примера материал «Кройдонской прядильщицы», чей номер двухнедельной давности из-за уморительных иллюстраций все еще не отправился в нашу мусорную корзину. Газета эта заслужила известность ревностным отстаиванием прав женщин, причем не только ткачих из Кройдона, но и прачек Баттерси, посудомоек Фулема и даже баронесс из Мэйфэйр, жестоко угнетаемых как в собственных особняках, так и за их пределами – в загородных виллах, на яхтах и в оперных ложах. И все же имя некого Кевина Джуи над заглавием статьи свидетельствовало, что либерализм «Кройдонской прядильщицы» не зашел настолько далеко, чтобы предоставить место собственного репортера женщине. Можно лишь догадываться, как выглядело бы описание происходящего в Сток-Моране с позиции суфражизма, но и без того особо предвкушать скорое присоединение к этому «оркестру» не приходилось. Вот текст мистера Джуи.

«Как только часы пробили одиннадцать часов, в компании с другими счастливыми обладателями билетов я прошел через тот самый проем в ограде, в который за четыре года до меня проследовали Шерлок Холмс и доктор Уотсон. Оставшийся единственным не заколоченным наглухо, он был переделан в арку с довольно аляповатой рекламной надписью и с запирающейся на замок калиткой. В первые дни тут же возле арки располагалась и билетная касса, но затем по соглашению с мистером Сэйлзом ее перенесли в «Корону».

Стоит оговориться сразу, что одиннадцатичасовой сеанс является самым востребованным у публики, ибо именно в это время мистер Холмс в реальности получил ставший уже историческим световой сигнал из Сток-Морана и двинулся в сопровождении доктора Уотсона, что называется, судьбе навстречу. Поначалу по велению мистера Паппетса, чья предприимчивость, судя по всему, нисколько не уступает его изобретательности, представления проводились круглый день, начиная с раннего утра. Но выяснилось, что дневной свет существенно снижает ожидаемый эффект от эпизодов, разыгрываемых актерами вне дома. В частности, то самое тайное по замыслу пересечение сыщиками лужайки и их проникновение в комнату через открытое окно. Под веселыми лучами солнца и радостным сверканием изумрудной травы оно приобрело несколько легкомысленный эффект, а выставленная на подоконник зажженная лампа производила на зрителей примерно то же ощущение, какое вызывает растопленный в разгар летней жары камин. Поэтому Паппетс был вынужден сместить начало первого спектакля на момент наступления более-менее убедительных сумерек, и теперь ежедневный сет состоит из четырех сеансов, главный из которых мне и выпала честь посетить.

В сопровождении гида, взявшегося прямо-таки вещать нам о временах первых Ройлоттов таким тоном, словно речь шла о рыцарях Круглого стола, мы попали в заросший кустарником парк и приобрели себе занятие, которого не заказывали. Вплоть до самой лужайки нам пришлось сражаться с этими проклятыми кустами. Казалось, целую вечность только и слышно было, что треск веток, да прорывающиеся ругательства тех, кто не успел вовремя прикрыть лицо или расцарапал руки, и все это под распевные завывания нашего менестреля, предусмотрительно спрятавшего собственные нос и глаза под сеткой пасечника. Похоже, за время бесконечных скитаний (пардон, экскурсий) по парку наш Роланд неплохо изучил эти дебри и потому страдал куда меньше нас. Изредка он прерывал свою сагу и устраивал нечто